Бесполезный побег

Почему-то становится тяжело дышать — грудную клетку будто бы что-то сдавливает. Мужчина жадно хватает ртом воздух. В такие моменты безумно хочется курить траву сигареты, но ему нельзя. Артист — это значит жить не для себя. Артист — это изнутри и наружу. Истерзать это «я», убивать медленно… Не только петь, но и существовать на разрыв аорты. И Билан живёт, естественно, иногда оступается — куда же без этого, — но продолжает жить. Он откидывается на мягкие подушки дивана и устало прикрывает глаза. Негласный перерыв. Сергей, как по команде, достаёт телефон из кармана и сразу же впирает свой взгляд в экран. Хмурится едва заметно, читая свои важные сообщения, а Дима периферией сознания подмечает, что, когда он серьёзен, около глаз собираются тоненькие ниточки морщинок. Почти такие же, как когда он улыбается. Только по настрою совсем другие, что, впрочем, ненаблюдательный человек заметить не сможет. Билан замечает всегда. А кто сказал, что будет легко? Скрываться абсолютно от всех, задерживаться в студии звукозаписи до позднего вечера, откладывая все свои встречи и нередко важные дела, лишь бы успеть всё к сроку и со спокойной душой подготовиться к предстоящей премии. Из-за стрессов прогрессирует его болезнь, хотя для всех журналистов и поклонников он безоговорочно поправился, а постоянные недосыпы вселяют в него вечно преследующее чувство разбитости. Кажется, вся его жизнь — это только нескончаемые нервы и почти всегда беззвучные срывы. Но ничего, ведь привык уже практически ко всему, и теперь все старые раны отзываются лишь фантомной дежурной болью, зудя где-то под кожей. — Я задрался, Серёг. Правда. Давай на неделе встретимся? — Дима, наконец, переводит взгляд на своего давнего не близкого, но, всё-таки, друга, и едва приподнимает уголки губ. — «На неделе» у меня три концерта. Мы можем записать её в разных студиях, как и договаривались изначально. — Голос Лазарева твёрд и почему-то непривычно режет по чувствительному слуху. «Конечно», — говорит себе Билан, — «Он тоже устал». В какой-то момент даже кажется, что Серёжа говорит холодно, но он старается уговорить себя, что ему лишь кажется. А ещё Дима очень отчётливо понимает, что лучше останется здесь до самого утра, чем пойдёт на поводу у собственной усталости и будет работать в дальнейшем совершенно один. Ещё несколько десятков секунд он позволяет себе изучать глазами сидящего напротив мужчину и благодарит небеса за то, что тот будто бы не обращает на это внимания. Разрешает. Позволяет. И пусть взгляд до неприличия внимателен, словно исследует давно известное, это сейчас просто необходимо. Находить в нём что-то новое. Или же в очередной раз подмечать, как старательно уложены его волосы; как узкое поло выгодно подчёркивает мышцы рук; как напряжена его шея, когда он, парень с идеальной осанкой и прямыми плечами, горбится, склоняясь над телефоном. Это будет очень тяжёлая песня.

***

— Но, мне кажется, всё-таки главным событием на самой премии был ваш дуэт с Сергеем Лазаревым. Билан сидит на одном из многочисленных интервью и даже не удивляется, когда в самом начале затрагивается тема произошедшего на Муз-тв, потому что буквально каждый считает своим долгом спросить именно об этом. Почти для всех это просто очередная хитовая песня с давно ожидаемым слиянием голосов, а для него — нечто очень личное и тяжёлое. Но никто не в курсе, а если бы люди и знали хоть что-то, то расспросов началось бы только больше. Разве Диме что-то остаётся? Лишь немного опустить голову, показывая, что он внимательно слушает, и едва приподнять губы в слабой улыбке. А у самого пальцы мелко дрожат, и он спешит покрепче сжать предложенный стакан с водой, а потом и вовсе поставить его на маленький столик. А у самого по пояснице пробегает холодок, ледяными иголочками впиваясь в позвоночник и заставляя всю спину покрыться неконтролируемыми мурашками. А у самого глаза распахиваются чуть шире (совсем незаметно) и на душе что-то незримо переворачивается. — Это было. — Голос звучит чуть ниже обычного, и Дима облизывает почему-то пересохшие губы, хотя смачивал он их водой, наверное, всего секунд сорок назад. В такой ситуации вообще можно было промолчать, так как прямого вопроса пока не следовало, но он просто не удержался, уже в своей голове продолжив короткую фразу. Это было… убийственно тяжело. И примерно в этой же степени невероятно. — …У нас огромное количество вопросов пришло именно относительно этого вашего дуэта. — Конечно. А кто сомневался? Благо, Билан знал изнанку всего этого мира и успел подготовить нейтральные ответы на наиболее часто задаваемые вопросы. Чтобы не прикопались. Чтобы в душу, и так ранимую, никто не залез и не начал ковыряться. — Да. — Выдохнуть. Просто выдохнуть и попытаться успокоить бешеное сердцебиение. Так просто на словах и так тяжело на практике. Не получается, и дело вовсе не в злосчастном интервью и обыденных, на первый взгляд, предстоящих вопросах. Дело в том, что мыслями Дима уже не здесь, а где-то далеко. С Ним? Скорее наоборот — это Он уже просто врос в разум окончательно и бесповоротно. Остался где-то под коркой мозга и, кажется, был не против своего особого положения в сознании. Сразу же вспоминается то случайное-неслучайное прикосновение и все последствия, вытекавшие из него. — У тебя вот здесь… — он прикасается рукой к собственной щеке, показывая на место. — Чернила? Ручка. — Так естественно, так банально, но правда ведь! Лазарев никак не реагирует, лишь как-то снисходительно улыбается и несильно трёт кожу в указанном месте. — Не здесь. Наоборот. — Билан улыбается ему в ответ и осторожно прикасается подушечками пальцев к его скуле. Кожа мягкая. И, наверное, очень нежная, потому что Дима изображает тёплую улыбку на лице, когда ладонь аккуратно ложится на его щёку, но потом… Он встречает перед собой отстранённо-колючий взгляд. Серёжа не двигается, но Билану этого более чем хватает, и он резко отстраняется, отворачиваясь. — Давай работать. — Выдавить бы из себя сейчас хотя бы сухое извинение, однако сейчас он не в силах сделать даже это. — Как так получилось? — голос интервьюера невидимой рукой выдёргивает за шкирку из собственных мыслей, заставляя вернуться в зал. Приходится незаметно вытирать собственные вспотевшие ладони о брюки и тихо начать рассказ: — Ну, во-первых, мы просто давно дружим. Это, конечно, странно прозвучит… — ведущая «остроумно» комментирует его высказывание, а сам Дима желает удавиться прямо здесь и сейчас, но всё равно находит в себе силы продолжить: — Мы правда общаемся и периодически друг другу какие-то сообщения отсылаем… Билан говорит ещё много, пару раз запинается, как это с ним бывает, когда он сильно волнуется, и почему-то не перестаёт пить воду. Будто это может помочь хоть как-то. Сердце болезненно долбится о рёбра, которые для него — клетка. И если всё это — просто железные прутья на расстоянии вытянутой руки, то Сергей Лазарев — самый настоящий капкан. Как давно Дима попал в него? Счёт времени потерялся. Пять, семь, двенадцать лет? Или, быть может, все пятнадцать. Конечно, тогда он, по сути, был совсем мальчишкой, и все эти пылавшие чувства можно было понять, но теперь… Взрослый, тридцатипятилетний мужчина, а чувствует всё так, будто снова вернулся в пубертат. Глупые мысли терзают, заставляют метаться в пространстве собственной головы, когда Серёжа — у них бывает такое — смотрит слишком долго и слишком пристально. Лазарев вообще всегда был слишком. — …а люди уже пытаются сочинить какой-либо скандал, они зачастую делают то, чего нет на самом деле, а мы ведёмся за этим мнением и нам ничего не остаётся, кроме как промолчать, принять, согласиться или как бы опровергнуть. Он говорит много, говорит с лишней шелухой, но всё это — давно выверенная и действующая тактика, когда ты просто берёшь и ловко уходишь от прямого ответа на сам вопрос, начиная лить много «воды», переходя на совсем другие темы… А как ещё? Как по-другому, когда в сознании сейчас так отчётливо всплывает уснувший в студии, после тяжёлого рабочего дня, Серёжа, тихо и мерно дышавший, скрючившийся в неудобной позе на маленьком диванчике? Тогда Билан заботливо выключил звук на его телефоне, чтобы постоянно приходившие оповещения не беспокоили чуткий сон. А сам смотрел. Снова позволял себе так беззастенчиво, бесстыдно пялиться! И пусть это было неправильным, но какая теперь разница, когда он так давно погряз в этом болоте без единой возможности выбраться? Кажется, что уже достиг дна, но нет — он продолжает погружаться под мутную воду, и вскоре просвета наверху становится просто не видно. — …Мы сделали это в абсолютном секрете. «Только вот собственные чувства сохранить в секрете не удалось, да, Дим?» В последнее время всё упорно не желает оставаться под контролем, и все ювенильные чувства вырываются наружу и будто режут изнутри. Ломает, под кожей давит сосуды. Потому что Серёжа. Потому что глаза напротив. Эти глаза… Карие глаза с маленькими янтарными вкраплениями ближе к центру радужки. Они зажигают, они вселяют какую-то хрупкую надежду и желание не бросать всё, беспомощно опуская руки; дают силы двигаться вперёд, только вот… Однажды Билан просто пересмотрел. — По твоему взгляду всё видно, ты вообще в курсе? У тебя душа наружу рвётся. — Внутри что-то болезненно обрывается, когда Лазарев так спокойно говорит, что давно подозревал. Болезненно с обрыва падает и вниз, и вниз… Сейчас так легко почувствовать себя инвалидом. Раз, и кончики пальцев онемели. Два, и сердце, наверное, пропустило удар. — И что?.. — он не пытается оправдаться хоть как-то, лишь стискивает челюсти так, что становятся видны острые скулы. И, кажется, что от этого неслышного дыхания дрожит потолок. «А ничего, Димочка. Проебался ты». И лучше бы Серёжа сказал ему что-то подобное, чем просто продолжил бы так уничтожительно молчать. Билан не может вымолвить и слова в ответ. Может быть, не так стоит реагировать на то, что, казалось, никогда не коснётся. А оно ведь и не коснулось — просто прошлось катком, оставив бесполезно трепыхаться сердце в груди пластом. Его медленно, но искусно подвели к самому пределу. К тому самому пределу, где никаких пределов уже нет. Хочется слышать его голос. Любой. Обычный, смеющийся, холодный или даже грубый… Любой. Но ничего нет. Даже пустоты уже нет, лишь холодом сковывает дыхание. — …Дуэт с Лазаревым просто пробирает до глубины души. Расскажите, как пришла идея такого объединения? — Конечно, чёрт возьми! После всего этого… — …Так вот, я предложил ему несколько вариантов. Он загорелся очень сильно, даже хотел остаться в этот же вечер в студии и попробовать сделать определённую вещь, которую я предложил. Как просто, как легко он говорит об этом сейчас, когда всё позади! Но лишь на первый взгляд позади и уж, тем более, на первый взгляд легко. Потому что он помнит, как пальцы нервно сжимали переносицу почти до боли после того «разговора»; прекрасно помнит, как эти же самые пальцы едва заметно подрагивали, и все эти взгляды, слова, прикосновения собрались в один гигантский комок и больно царапали что-то внутри. Да что там… Всё расползалось тупой болью по углам и теперь, казалось, что она везде: в мышцах, груди, голове и глазах. Неприятный голос услужливо нашёптывает в мыслях: «Ты сам во всём виноват». И снова между ними пропасть. Физически незаметна, морально — просто огромна. После этого чёртового сравнения, которое было после их разговора, ведущая считает, что их беседа на тему «Билан и Лазарев» наконец исчерпана, и Дима может позволить себе глубоко вздохнуть, будто выпуская из себя весь воздух и душу. Морально истощённый и пустой изнутри. Просто пустышка.

***

Серёжа часто вспоминает саму премию и то, что случилось после неё. Они снимали какие-то видео с репортёрами, позировали фотографам, улыбались, жутко уставшие, разговаривали со всеми, а потом Дима вдруг просит о разговоре наедине, некрепко берёт за локоть и ведёт куда-то прочь от скопления людей. Как оказалось — в гримёрку. Одна на них двоих и ещё пару человек. Как иронично. — Ты не сильно расстроился? — Билан, как обычно, выглядит обеспокоенным. Мужик вроде бы, а все чувства всё равно наружу. — Из-за «Лучшего исполнителя»? — голос звучит так же мягко, как тёплый свет сейчас подчёркивает его мешки под глазами. Похудевший. Болезненно выглядящий. И, наверное, слишком много переживающий по всяким пустякам. — Ты же знаешь, что это давно перестало быть чем-то значимым. И для тебя, и для меня. Жизнь продолжается. — Лазарев улыбается привычно широко, на несколько мгновений обнимая молчащего Диму. В его глазах что-то совершенно нечитаемое. Или Сергей просто не хочет этого читать. Как эти самые глаза мечутся каждый раз, и все мускулы, даже самые незаметные на лице, дёргаются! Лазарев заводит руки назад и не прерывает зрительного контакта, а сам заламывает пальцы за спиной. Никто не видит, значит, не считается. — Мы молодцы. Хорошую работу проделали. Так, ладно… Мне бежать пора. — Мужчина говорит стандартную фразу на прощание и коротко похлопывает Диму по плечу. Конечно, никаких дел нет, но нужно было придумать отговорку, чтобы поспешно ретироваться. И только где-то на пороге обернуться, улыбнуться тепло и открыто, впервые за долгое время, и сказать с оттенком лёгкой надежды: — Надеюсь, скоро свидимся. — И пусть для Билана это будет лишь дежурной фразой, Серёжа говорит искренне. А дальше за порог. И бежать. Как обычно бежит, толком не понимая, куда и зачем, зато абсолютно точно зная, от кого. Нужно без остановки продолжать двигаться вперёд. Иначе догонят. В очередной раз возвращаясь мыслями к этим дням, проведённым вместе, к самой премии, Лазарев всё чаще понимает, что в сознании настойчиво крутится одна и та же мысль: «Мы создали что-то очень важное, но, кажется, упустили самое главное». А ещё он почему-то не хочет, чтобы эти огромные ясные глаза, через которые всю душу видно, были наполнены грустью. И тогда как никогда чётко приходит осознание: от себя всё равно не убежишь.