Carcelero y prisionero

— Я себе испанцев совсем не так представлял, думал вы все милые, весёлые католики, запивающие сангрией паэлью, думал вы каждые выходные танцуете фламенко и заваливаете пару-тройку быков на корриде, — по-девчачьи пухлые губы обиженно надулись, украшения, вплетенные в длинные каштановые волосы, задорно звякнули. — Ты больше похож на немца, ну, может, американца… —Указательный палец резко взметнутся вверх: — Хочу заметить, что я не расист, и абсолютно точно не питаю никаких симпатий к националистам!.. Армандо устало прикрыл глаза. Шёл второй час ночи, во всём здании полицейского участка остались только он и странный болтливый парень-карманник в клетке предварительного заключения, за окнами монотонно стучал дождь, свет от настольной лампы тусклым и скупым жёлтым пятном ложился на листы отчётов и бланков пустых форм, вокруг было так тихо, как только бывает во втором часу, когда в свои незримые права вступает глубокий сон. — Я вырос в Илкли, — лениво возразил Армандо, поправляя кобуру пистолета на бедре. — Верноподданный её Величества, — понятливо протянул парень. — Обожаю британцев за их рассудок, — карманник, цепко поймав нить разговора со своим тюремщиком, заинтересованно придвинулся ближе к холодным прутьям решётки, — и обожаю испанцев за их горячую кровь. Сэр, вы настоящее воплощение всего, что мне нравится, — его голос превратился в мягкое урчание. Салазар вопросительно, с недоверием приподнял бровь. Люди красивые существа. Не все, конечно, но попадаются довольно детальные личности. У этого парня были невероятно яркие глаза, когда смотришь на него впервые, то долго не можешь оторвать взгляд: просто огромные, дьявольски блестящие, они деспотично притягивают всё внимание к себе. Взгляд Салазара сквозь прутья решётки и плотный сероватый полумрак тяжело скользнул с тонко выточенного лица с высокими скулами чуть ниже: бесстыдная, сладкая юность и гибкое, чуть угловатое изящество, будь вы поэтом, обязательно воспели бы это тело в стихах. Определенно красивое существо. — У тебя отсутствует инстинкт самосохранения, — сообщил Армандо, откидываясь на спинку жёсткого стула. — Нет, — медленно возразил парень, украшения в его волосах снова приглушённо звякнули, — я бы назвал это зверским аппетитом к жизни. — Да ты философ, — Армандо беззлобно улыбнулся. — Скорее практик. — В смысле? Парень облокотился на решётку всем телом и томно потерся гладкой щекой о её прутья: — Зайди ко мне, и узнаешь… Салазар глубоко вздохнул. Было бы до потери рассудка сладко как следует отшлепать его ягодицы, а затем, раздвинув покрасневшие половинки под жалобные хриплые стоны, осторожно войти в него, взять не грубо, но и без излишней нежности, надавить широкой ладонью на тонкую поясницу, прогибая под себя, ощутить его нетерпеливую влажность внутри, схватить в кулак длинные волосы и медленно потянуть на себя, заставляя пухлые губы безостановочно шептать: «Да», «Вот так!», «Пожалуйста, ещё…». Армандо с тоской почувствовал, как в его штанах стало тесно. — Как тебя зовут? — Он достал пачку сигарет из выдвижного ящика и раздосадовано, с резким стуком бросил зажигалку на стол. Глупо злиться на собственный член, но Салазар ничего не мог поделать. — Джек, — просто ответил парень, отошёл от решётки в глубь камеры и плюхнулся на скрипучую кровать. Теперь Армандо с его места были видны только тонкие щиколотки до неприличия длинных ног. — Ты со всеми ведёшь себя так вызывающе, Джек? — Нет, — раздался приглушённый смешок из глубины камеры, — только с теми, кто нравится. Армандо почувствовал беспокойно-приятный укол где-то в районе груди, член в штанах теперь упирался в ширинку с двойным энтузиазмом. — Меня возбуждают высокие горячие испанцы, — спокойно продолжил парень, будто говорил о погоде в северном Лондоне. Джек легко поднялся с кровати, ржавые пружины жалобно скрипнули, и он снова подошёл к прутьям решётки, отделяющим его от высокого горячего испанца. — А тебя? — Меня нет, — спокойно ответил Салазар. — У всех свои слабости, — Джек пожал плечами. — Но о своих нужно знать всё — это сделает жизнь гораздо проще и безопаснее. Армандо нахмурился и согласно кивнул. Слабости есть у всех и приносят массу неудобств в обоих из возможных случаев — потакай им или сопротивляйся. Они делают нашу жизнь такой нестабильной, такой микроразнообразной. — Я, как томат, — Джек вдруг хитро и многообещающе подмигнул, — яркий на вид, сладкий на вкус. Салазар иронично изогнул бровь в ответ, оглядывая свой запертый за решёткой наглый «томат». — Ты пытаешься играть на моих слабостях? — А у меня получается? — Не слишком хорошо. — Жаль, я действительно стараюсь, — печально вздохнул Джек, устало привалившись лбом к железным прутьям решётки. Бусины в его волосах с глухим стуком ударились о железо. — Ты хочешь, чтобы я вошёл в камеру? — Да, — огромные глаза юноши сверкнули в полумраке. — А когда я войду, ты обманешь меня и сбежишь? — Мне дали двое суток, завтра меня и так выпустят, глупый горячий испанец, — голос Джека стал мягким, а взгляд ласковым. — И мы больше никогда не увидимся. «Проблема не в том, что на свете много дураков, а в том, что молния бьет не всегда в них», — Армандо со злостью мысленно процитировал Марка Твена, молясь, чтобы молния его поразила прямо сейчас. На поимке и самой тяжёлой мере наказания для воров, мошенников и прочих личностей, причастных к денежным махинациям, он съел не только собаку, но и её щенят. У Салазара, как и у каждого человека зрелого возраста, были убеждения, с которыми он так просто расставаться не собирался, а ещё был Джек, бесстыдно улыбающийся, юный, тонкий, с золотистым загаром на гладкой, солёной, горячей коже, призывно и чуть заметно для одного единственного зрителя виляющий бёдрами, прижавшись всем телом к холодной решётке камеры. — Решайся, mi señor*, —мурлыкнул карманник. И Армандо справедливо рассудил, что это будет намного лучше и приятнее, чем привычно падать лицом с обречённым выражением в нишу бутылки рома каждый одинокий воскресный вечер. Уверенность — чаще всего иллюзия, а покой — не судьба человека.** Ключ с недовольным скрипом дважды повернулся в замочной скважине.