Этот человек, этот скелет

      Фриск уверенно ступает по холодной плитке последнего коридора. Его тяжёлые ботинки, повидавшие вязкую слякоть Вотерфолла и горячий песок Хотленда, подошвой таранят пол, разнося по помещению гулкое эхо шагов. В очередной раз, улавливая чужое присутствие, человек твёрдо продолжает свой путь, и его тонкая фигура, выведенная чернильным пятном в океане золотого света, смотрится в пространстве инородным телом, грязью на белоснежном полотне. Фриск знает, что ему не дадут пройти дальше восьмой колонны, и он готов к очередному раунду смертельной битвы. Этот человек полон решительности.       Санс, как обычно, возникает, будто из ниоткуда. Вот только перед Фриском была пустота, но стоит лишь сморгнуть, не выдержав обилия божественно-чистого света, который раздражает глаза практически до лопнувших капилляров, как перед ним возникает скелет. Его улыбка, как всегда, неестественно широка: изогнутой наклейкой держится на костяном лице, и в ней нет ни капли искренности. Глазницы черны, как ночь, даже привычные белые огоньки не мелькают внутри, а фаланги чуть подрагивают в нетерпении. Фриск знает, что Санс совсем не рад его видеть, но, несмотря на это, тот всё равно встаёт ровно, лениво разминает плечи, хрустя затёкшими суставами, и приветствует человека. Низкий голос полон весёлой непринуждённостью и спокойствием. Вот только всё это – лишь маска, и мальчишке не терпится раскрошить её на мелкие кусочки.       – Приветик, дружище! Неплохо выглядишь... – замечает скелет, разрывая практически звенящую тишину неправильно светлого, для Подземелья, места, и чуть склоняет голову вбок, заставляя Фриска крепче сжать нож в руке. – Самое время это исправить! Этот скелет всегда сохраняет бодрый настрой.       Не успевает последний звук раствориться в воздухе, как Санс атакует – быстро, резко, беспощадно, точно дикий тайфун, неудержимое торнадо, готовое стереть всё со своего пути. Его движения нетерпеливы, они изобилуют гневом и неприкрытой жаждой мести. Удары мощны настолько, что кажется, пытаются убить ненавистного человека с первой попытки, раз и навсегда, чтобы тот никогда больше не посмел вернуться, чтобы его гнилая душа исчезла, стёрлась из этого мира, не оставив после себя даже воспоминаний. Бесчисленное количество острых костей летит в хрупкое тело. Бластеры, раз за разом засвечивают пространство до белизны, отчего глазницам было сложно что-либо разобрать. Лишь иногда в какофонии света и шума можно было различить юркую фигуру Фриска, ловко лавирующего между атаками.       Неважно, как сильно старался Санс, убить человека с каждым разом становилось всё сложнее. Тот запоминал, учился, приспосабливался… ведь это так по-людски, так трусливо – делать всё, что угодно, искать любой способ, лишь бы сохранить свою жалкую душонку, лишь бы выжить.       Когда-то люди не вызывали в Сансе отвращения, но после встречи с этим маленьким ублюдком его взгляды кардинально изменились. Сейчас ненависть была оружием скелета – она подогревала его изнутри, помогая бороться с жестоким противником. Этот человек никогда не обретал ничего ценного.       Привычно несколько костей нависают сверху и резко падают на Фриска, вонзаясь в пол практически наполовину. Такой атаки хватило бы, чтобы пробить человека насквозь – от самой макушки до пят, пригвоздить его к месту, сделав из тела уродливый манекен… но ничего подобного не случается. Мальчишка избегает травмы, но, несмотря на это, совсем без жертв не обходится - плитка разлетается осколками под сильным ударом, рикошетит, вонзается в ноги мелкой крошкой. Это больно, но терпимо. Когда становится ясно, что Санс пока что больше не намерен атаковать, Фриск позволяет себе остановиться и перевести дух. Однако полностью терять бдительность не спешит, так что любопытные глаза продолжают дотошно следить за скелетом исподлобья.       Тот не выглядел хорошо. Использование магии изнуряло Санса и морально, и физически. Человеку было его почти что жалко, но это чувство подыхало где-то под коркой сознания от звуков внутреннего голоса, что твердил о необходимости уничтожить всех.       Этот голос был с Фриском всё время его долгого путешествия. Он часто советовал, подбадривал, наставлял, и мальчишка верил ему хотя бы потому, что голос никогда не подводил его, в отличие от этих псевдо-друзей, встречавшихся на пути. Все они – просто лгуны, попытавшиеся втереться в доверие к Фриску, чтобы в один прекрасный день воспользоваться своим близким положением и нанести ему смертельный удар со спины, вырвать спасительную душу из тела, и обрести, наконец, свою паршивую свободу на поверхности…       Ториэль была такой. Её слова звучали мягко, она пыталась быть заботливой: читала ему книжки на ночь, готовила вкусную еду, иногда рассказывала смешные истории, и звала его «моё дитя»… но, несмотря на всё это, Фриск чувствовал её страх - он мелькал на белой пушистой мордочке, когда она отводила от него взгляд. Иногда Ториэль укладывала его спать, но когда приходило время щёлкать выключателем, её большие мягкие пальцы пробивала сильная дрожь, словно она боялась оставаться один на один в темноте со своим названным ребёнком… Один раз мальчишка даже заметил отвращение, мелькнувшее в глазах хранительницы, когда он случайно назвал её матерью. Фриск догадывался, что Ториэль видит в нём кого-то другого, и вся её родительская опека вовсе не от большой любви или разыгравшегося материнского инстинкта.       Это просто обман. И она притворялась участливой, чтобы удерживать его взаперти, точно домашнюю зверушку. Фриск увидел её истинное лицо, когда Ториэль перекосило в яростной злобе у выхода из Руин. Она встала у него, якобы, своего сына, на пути, закрыв грудью злосчастную дверь, и была абсолютно бескомпромиссна. Когда он попытался всего лишь поговорить с ней, она вдруг на полном серьёзе атаковала его магией, совсем наплевав на то, что может принести этим боль. Весь образ доброй мамы, который человек, не знавший ласки и привязанности в верхнем мире, скрупулёзно собирал в своей голове, распался. Тогда-то Фриск вспомнил слова того странного жёлтого цветка, и, наконец, окончательно понял, что тот имел в виду под фразой: «Убей или будешь убит». Это правило подземелья. Это правило жизни. А жизнь… это игра, и в тот день Ториэль просто не посчастливилось выиграть.       Очередная атака выбивает Фриска из воспоминаний. Он рвано дёргается вбок, уходя от смертоносного луча гастер-бластера, и сразу же со всей мочи бежит в сторону, подгоняемый градом из тяжёлых острых костей. За спиной слышится грохот – рушится колонна, по счастливому стечению обстоятельств оказавшаяся у Санса на пути. Когда она падает, звук в ушах на мгновение пропадает, а всё вокруг тонет в облаке мелкой пыльной крошки, которая надёжно укрывает мальчишку от горящего синим огневом взора скелета.       Фриск почти что уверен: если бы младший брат Санса остался жив, то тот бы и костью о кость не потёр, чтобы останавливать его на пути к свободе! Но, к сожалению, Папирус был нужен голосу, так что человеку пришлось забрать его жизнь. Будет ложью сказать, что Фриск при этом совсем не получил удовольствия.       Его рука была твёрдой, когда сильным ударом снесла болтливый череп с хрупких позвонков. Те противно хрустнули, и сначала оставшееся стоять на земле тело крупно вздрогнуло... а в следующий же миг распалось прахом. Папирус пытался что-то донести до него, захлёбываясь в каких-то сентиментальных словах, широко распахнутыми глазницами всматривался в лицо человека снизу вверх, и в них горел буйный яркий огонёк истинного ужаса, вперемешку с глупой надеждой. Фриск его не дослушал – наступил на жалко всхлипнувший черепок тяжёлой подошвой ботинок и раздавил, разбив на осколки оказавшуюся не такой уж и крепкой кость.       Папирус пытался стать его «другом», наивно полагая, что Фриск поведётся на такой откровенный обман. Особенно после того, как скелет почти прямым текстом заявлял, что человек для него – лишь трофей, добыча, счастливый билет в Королевскую гвардию. Папирус с самого начала планировал уничтожить его, так что Фриск просто сделал это первым. У них были равные шансы в бою. Всё было справедливо.       И оттого мальчишке тяжело понять, почему Санс так сильно рвётся в бой ради возмездия? Разве в битве с его младшим братом был какой-то обман? Они оба – и человек и скелет, ставили на кон свои жизни. А если уж Папирус не был готов умереть, то ему не следовало вставать на чужом пути!       Впрочем, его бы в любом случае пришлось устранить. Этот наивный мешок костей здорово раздражал Фриска всё время их недолгого общения. Этот скелет потерял все самое дорогое.       Санс тяжело выдохнул, опуская руку. Марево каменной пыли закрыло хоть какой-то обзор, а потому он, опасливо озираясь, ждал чужой атаки, которая, конечно же, как всегда придётся с неожиданной стороны. Ему не было страшно, он был готов, а вся та нерешительность и сосущая чернь печали в груди исцелялись лоскутом красной ткани, который был спрятан во внутреннем нагрудном кармане куртки. Прямо у «сердца», там, где находилась душа самого Санса.       Всё, что осталось от Папируса - грязный обрывок шейного платка. Красный, разодранный по бокам, с каплями крови прямо у ворота… он лежал в снегу, покрытый прахом, и ветер слабо покачивал его края. Когда Санс увидел то, что когда-то было его братом, то первые несколько минут просто смотрел на это нечитаемым взглядом. В тот миг в его голове не было ни единой мысли, словно весь мозг просто выключили и пустили оглушающий тонкий писк профилактики канала, как на чертовом шоу МТТ, которое так любил Папс…       Санса парализовало. Вбило в землю, сжало и растянуло одновременно. От шока он вообще ничего не чувствовал, просто сверлил взглядом знакомый обрывок ткани.       Лишь спустя несколько долгих мгновений, когда, наконец, страшное осознание смогло пробиться к мозгу через глухую стену потрясения, он познал, что такое истинное отчаяние. Злость, ненависть, страх, вина за то, что не успел предотвратить этот ужас... Всё слилось внутри пустой груди, переплело ребра нитями отравленной виноградной лозы, обвило согнутый в три погибели позвоночник и внезапно выпустило шипы, уничтожая скелета изнутри, заставляя его кричать не своим голосом, бить руками землю, истекать слезами.       Он провёл довольно много времени, завывая в безысходном бреду и трясясь, как осиновый лист. Его куртка промокла насквозь от налипшего снега, и тот комьями застревал в костях, но ничего из этого не ощущалось Сансом. Для него рухнул мир, его жизнь потеряла всякий смысл, он остался совсем один… и не знал, как быть дальше. Мысли бешено метались в голове, но неизменно стягивались в вязкую тёмную пучину, отчего голову терзало болью изнутри, так же, как и раненое сердце от ужасных чувств.       Когда скелет, наконец, нашёл в себе силы двигаться, то поднялся, и, аккуратно удерживая на фалангах клочок шарфа, точно маленького ребенка, направился прочь от этой проклятой дороги, усеянной прахом младшего брата.       Опустошённый и убитый горем, Санс искал хоть кого-то, с кем можно было бы поделиться своей болью, которую было невыносимо переносить в одиночку. Он отправился к таинственной двери в лесу, и этот длинный путь ещё никогда не казался ему настолько коротким. Различив вдали вход в Руины, он на миг испытал что-то схожее с облегчением, и это было его ошибкой, ведь светлое чувство вскоре сменилось порцией очередной истерики и болезненной агонии.       Как бы ни бил Санс кулаками в твердые ворота, заставляя кости хрустеть раз за разом, как бы ни стенал с просьбой ответа и именем Папируса на несуществующих губах, никто не пришёл. И он замолк почти сразу же, как только страшное осознание пробило его разрядом тока. Пожилая леди из Руин не говорила с ним с того самого дня, как чёртово дитя покинуло их, а у скелета совсем не было ни времени, ни настроения на то, чтобы навестить её, и, как всегда, потравить плохие шутки. Это был первый его визит сюда за всё время бесчинствований Фриска, а это значит…       Понимание того, что кем бы ни была та добродушная дама, она уже никогда не ответит, окатило ледяной волной. От этого даже слёзы перестали сочиться из чёрных, чуть просевших от стресса, глазниц. Санс, больше не тратя время на бессмысленное ожидание под дверью, поднялся и, хрустя снегом под подошвами мягких тапок, спрятал руки в карманы, сжимая в правом кулаке единственное, что осталось от его брата. Не различая дороги, побрёл назад. Огоньки глаз слепо сверлили одну точку, но Санс продолжал идти, не чувствуя ни холода завывающего ветра, пробирающегося под одежду, ни дискомфорта от лупящего в лицо снега… ничего, лишь пустоту.       Вернувшись в Сноудин, он вдруг осознал, насколько сильно тот опустел. На улице бушевала набирающая силу метель, и в округе не было ни одной живой души. Свет не горел в уютных домиках, а ёлка на центральной площади выглядела заброшенной. Те жители, которые успели спастись, покинули город ещё пару дней назад, другие же, которым не посчастливилось встретить Фриска лично, под удары острого ножа покинули этот свет навсегда.       Пройдя чуть дальше, Санс остановился у забегаловки Гриллби. Здание совсем не изменилось, и на секунду скелет поддался непозволительной надежде на то, что всё происходящее – это просто плохой сон, чья-то больная выдумка, плохая шутка; и сейчас, если он зайдёт внутрь, его привычно осыпят приветствиями знакомые ребята, а он, отпустив какой-нибудь каламбур, займёт своё место у барной стойки. Как обычно, Санс попросит у Гриллби немного выпить, а тот, выдохнув, поставит перед ним стакан молока, проговорив едва слышно: «Для костей». Музыкальный автомат, как всегда, не будет работать, а спустя пару минут позвонит недовольный Папирус и будет отчитывать своего старшего непутёвого братца за то, что тот в очередной раз ужинает не дома…       Эта слепая завеса, эта жалкая попытка убежать от суровой реальности на один миг завладевает Сансом. Он практически с наскока влетает на крыльцо и дёргает ручку двери. Раздаётся короткий звон колокольчика… и ничего больше. Псы наперебой не приветствуют его, пьяный кроль, имени которого Санс не успел запомнить, не пытается флиртовать, Гриллби не кивает в молчаливом приветствии, а телефон не спешит разрываться знакомым рингтоном.       Любимый паб опустел, но Санс не решился уйти сразу. Прошаркав по грязному полу и битому стеклу до барной стойки, он уселся на высокий стул, чувствуя себя как никогда маленьким. Положив локти на поверхность, упер гладкий лоб в костяные пальцы и просидел так неподвижно несколько часов, слушая удушающую тишину. Сложно было понять, что происходило с ним в те мгновенья: он чувствовал, как внутри всё горит и трясётся, но тело было ватным, и, кажется, эмоционально он был спокоен, даже чересчур спокоен. Санс просто пытался понять, откуда в маленьком человеческом детёныше может взяться столько ненависти и злости, хотел хотя бы узнать, ради чего вся эта резня, чего Фриск пытается добиться, зачем он просто берёт и уничтожает-рушит-рвёт-ломает всё, что встречается на его пути?.. всё, что дорого Сансу?       Но ответ не желал находиться. Человек просто брал и, не зная жалости, беспощадно топтал всё живое на своём пути, наверняка получая от этого чёртово удовольствие. Он был настоящим монстром, который не мог насытиться кровью; тем самым чёртовым ангелом смерти из старого предания. Ангелом, пришествия которого монстры с большой надеждой так долго ждали... Ангелом, который на самом деле должен был быть чистым, непорочным существом, дающим надежду и веру всему Подземелью… …но вот он пришёл. И всё умерло в муках.       Фриск был прекрасен с этим пылом в алых глазах, был ловок, безжалостен и ненасытен до чужой агонии и страданий. Истинное божество преисподней, запертое в теле юного мальчишки с длинными прямыми волосами и непозволительно белой, мягкой кожей… Человек был красив, и этого не мог не признать даже скелет, но все действия Фриска делали его уродливым и отвратительным, что вмиг уничтожало всю ценность его привлекательности. Санс знал одну истину: красивым по-настоящему можно быть лишь тогда, когда делаешь красивые поступки.       И что касается Фриска – тот был фальшивкой, красивой кукольной оболочкой с кошмарами и демонами внутри. Он, не моргнув глазом, забрал жизнь младшего брата Санса, убил его хорошую подругу, вырезал всех друзей и знакомых. Фриск забрал у скелета всё, а взамен оставил лишь чёрную ненависть, пустоту и болезненную извращенную страсть к себе.       В следующий же миг Санса со спины настигает хищная тень, и он лишь в последний момент успевает увернуться, мигом стирая из головы посторонние мысли. Человек сверкал безумной улыбкой, кровавые глаза блестели ехидством, а его рука, сжимающая нож, конвульсивно дёргалась, будто в судороге, точно была готова прямо сейчас взметнуться и атаковать... совсем отдельно от остального тела.       Фриск отпускает смешок сквозь зубы и угрожающе движется на Санса, но неудачно попадает в чужой захват – магический кокон, подсвечиваемый синим, захлопывается вокруг него, и в следующий же миг парня швыряет на другой конец зала, больно приложив затылком о стену. Скелет тяжело дышит – усталость медленно, но верно берёт своё, однако он не позволяет себе отдыха и ловит момент, обрушая на человека очередную порцию ливня из острых длинных костей. Увернуться практически невозможно! Этот человек... уже не считает себя человеком.       Фриск отбивает большинство атак, а те, что приходятся в цель, лишь незначительно ранят его. Пошатываясь, он поднимается и с безумным смехом вырывает застрявший осколок из своей голени, швыряя его куда подальше. Рана сочится горячей кровью, но мальчишка, сверкая гневным взглядом, в котором отчетливо читалась жажда крови, совсем не обращает на это никакого внимания. Он что есть силы бросается вперёд, двигаясь прямо к врагу, и в следующий миг уже Сансу приходится лавировать между умелыми ударами. Фриск орудует ножом, лезвие которого опасно свистит прямо в непозволительной близости к скелету, заставляя того раз за разом пятиться в дальний угол коридора.       Фриск считает, что всё в мире – это проявление любви. Любое действие, жест или поступок лишь следствие сильного чувства, эмоциональной игры, ведущейся сердцем и мозгом. Так, страх – это всего лишь любовь к безопасности, насилие – любовь к жестокости, а агония – любовь к жизни в последние минуты существования.       Фриск на самом деле очень сильно любил окружающих его существ, и просто делал эти чувства взаимными. Он щедро делился любовью, заставлял монстров прочувствовать, понять, принять её. И это удавалось! Он не раз ловил обрывки ответной любви в чужих потухающих глазах, видел её в предсмертных конвульсиях, слышал в дрожащем хрипе, вырывающимся зачастую из разодранного горла. Пусть монстры умирали – в этом нет ничего зазорного, ведь они понимали самое ценное чувство, удостаивались чести вкусить его, справедливо обменяв на это свою жизнь. Сам мальчишка не мог покинуть бренный мир насовсем – он постоянно возвращался, и со временем понял для чего: нести любовь, которую он смог распробовать, дарить её каждому страждущему.       И как, спрашивается, Фриск не мог не поделиться этим порочным любовным нектаром с тем, чей образ уже давно и прочно засел в его сердце и разуме?       Поэтому каждый новый выпад – это признание в любви Сансу, опасная траектория ножа, проходящая вскользь чужих костей – страстные поцелуи, а удар кулаком в то место, где секунду назад было лицо скелета – удушающие объятия. Их борьба откровеннее, чем самый развратный секс, ведь они обнажены друг перед другом полностью, хотя их тела и закрыты одеждой. Эта близость искренняя, не наигранная, страстная. Она – их вожделение, их порок, их обоюдная жажда.       Человек и скелет не просто бездушно механически сражаются. Они танцуют, кружат в острой пляске смерти, обтекаемые золотым свечением. Играют, как два влюбленных хищника, флиртуя обоюдно жадными укусами и глубокими царапинами. Их души сходятся и разлетаются в порывах, трепещут, дрожат, рассеивая вокруг себя снопы белого и красного света. Они оба хотят ранить друг друга, хотят стать ближе, чем, кто бы то ни было… хотят сладостного греха, блаженного забвения в страсти, чтобы не чувствовать пустоты, только огонь в теле и душе, только крик, вырывающийся из чужого рта, только сладостно-болезненные спазмы, ломающие грудину, только это удушающее влечение и жестокую нежность. Такова их любовь.       И Фриск знает, что она ответна, как бы ни кривил гримасы отвращения Санс, бросая на него колкие взгляды, как бы ни дрожал в ярости, вскидываясь для очередной атаки, как бы ни скалил зубы, пытаясь убедить себя в необходимости мести.       Скелет пока что просто не мог до конца принять этого сильного чувства, а потому ненавидел себя за позорную слабость, питаемую к мерзкому убийце своего брата. Этот скелет думает, что в нём, пожалуй, даже слишком много человеческих эмоций.       Агрессия, отвращение, жестокость, ненависть, злоба — эти чувства так типичны для людей, но почему тогда Санс ощущает их все так чётко? Они рвут его на части, раскатывая грудь тяжёлым прессом, ломают кости, душат горячим воздухом, туманя видение перед глазами. И только набирают обороты, когда Фриск, мерзко ухмыляясь во время очередного выпада, гадко произносит:       – Видел тут недавно твоего мёртвого брата во сне… И вдруг понял, что многое бы отдал за то, чтобы обезглавить его снова… – алые глаза сверкают, из горла рвётся злобный смех. – Он был таким идиотом!       Санс знает, что это намеренная провокация. Понимает, что Фриск пытается манипулировать им – спровоцировать порыв злобы, чтобы он потерял контроль над собой и сделал что-нибудь необдуманное, что дало бы человеку кратковременное преимущество… Скелет осознаёт это, и знает, что нельзя отвечать, но не может сдержаться.       В следующий же миг Санс использует бластер, лишая себя защиты, и мальчишка, поймав момент, едва ли не ранит его, распоров клинком бок синей куртки, но уже через мгновенье отступает, уворачиваясь от смертельного луча. Синтепон клочьями торчит из пореза, Санс судорожно выдыхает, чувствуя, как тремор ломает костяшки пальцев. Голубой огонь сверкает изничтожающим пламенем в левой глазнице, и скелет произносит сухо, но твёрдо, сурово взирая на перекошенное усмешкой лицо человека:       – Не смей даже упоминать Папируса своим гнилым ртом, бессердечная тварь.       – Да брось! – пожал плечами Фриск, разводя руками. Ехидное выражение стало ещё более острым. – Теперь-то ему всё равно, как о нём отзываются. Он же сдох.       И Санс, не выдерживая этой бесчеловечной наглости, натурально зарычал, бросаясь на противника снова. В ход пошли кости, смертельным градом обрушающиеся на Фриска, но тот лишь весело хохотал и, даже получая немалый урон, кривлялся, истекая кровью. Их танго смерти продолжился. Кураж заполнил сердца обоих, подогревая изнутри, подгонял к действиям и новым попыткам добраться друг до друга. Месть и любовь сорвались практически в рукопашный бой. Этот скелет делал некоторые вещи, за которые должно быть стыдно.       В ушных отверстиях стоял вой сирен, по костяному лбу и вискам катились капли пота, силы понемногу оставляли Санса, но он всё равно нападал снова и снова, ловко избегая ответных атак. Фриск бушевал, несмотря на все увечья. Его выпады стали агрессивнее, удары жестче, движения резвее, и при всём этом он ещё как-то умудрялся уклоняться от лучей бластеров и костяных копий. Кажется, только сейчас человек по-настоящему разозлился, и эта ярость наполняла его решительностью, дарующей силу сражаться, делающей его практически неуязвимым.       В минуты слабости, в голове Санса иногда возникал вопрос: «За что мне это?» Всё, чего хотел скелет – это просто быть рядом со своими друзьями, в Сноудине, снова увидеть брата, и крепко его обнять, в шутку нацепив на широкую спину какую-нибудь бумажку, типа «Капитан КОСТЬет». Ещё было бы здорово уйти со своего наблюдательного пункта вглубь леса, и там, усевшись под большой таинственной дверью, шутить с пожилой дамой над забавными вещами, отпуская уморительные каламбуры. Санс бы многое отдал за гамбургер в Гриллбиз или за картошку фри с тройной порцией кетчупа. Он бы просто хотел, как всегда, дремать на своём посту, читать журналы о машинах, и мечтать о том, что в будущем ему удастся скопить на автомобиль и подарить его Папирусу. Тот был бы так счастлив! Это же была его мечта… которая уже никогда не осуществится.       Санс не хотел многого, у него изначально было лишь это: брат, спокойный угол собственной комнаты и ленивые повседневные будни. Так чем же он провинился, чтобы заслужить такую невыносимую кару: наблюдать за тем, как всё это рушится и горит синим пламенем?       Да, он не был безгрешным. Например, в детстве Санс частенько приворовывал в лавках торговцев, а иногда даже обчищал карманы монстров, но лишь для того, чтобы прокормить младшего брата и себя. Они тогда остались совсем одни, Санс должен был заботиться о Папирусе, и делал это так, как умел. Конечно, во время очередной кражи его поймали на горячем, буквально за руку. Но и тут всё обернулось в лучшую сторону – он получил вполне себе законную работу, и в воровстве нужда отпала. С тех пор скелет старался, как мог, чтобы дать Папирусу всё необходимое, чтобы у них обоих всегда была еда и крыша над головой.       Иногда Санс влезал в драки. Это случалось, когда кто-то проявлял открытую враждебность к его брату. Он не любил насилие, так как был достаточно разумным, чтобы обойтись без него, но некоторые конфликты не могли разрешиться без физической силы.       Например, такой, как сейчас... так что скелет не брезговал прибегать к грубости. К списку его прегрешений так же можно причислить то, что он несколько раз разбивал чужие сердца. Ненамеренно, конечно. Просто он не чувствовал того, что чувствовали те три монстро-девушки и один пушистый парень. Скелет не хотел никого обидеть, но его отказ, поданный в формате шутки, все четыре раза заканчивался слезами влюблённых в него персон, и упрёками в том, что его каламбуры в данной ситуации неуместны. Санс не был готов к отношениям, к новому напрягу, который шёл бы плюсом к уже существующему. Более того, он не хотел давать ложную надежду или заставлять себя отвечать на чувства тем, к кому он в лучшем случае относился дружелюбно, а в худшем – безразлично. Куда как легче было просто замять тему неловкой шуткой, а потом какое-то время потерпеть чужие рыдания, ощущая себя виноватым.       Да, за ним имелись нехорошие проступки, но разве за них он заслуживает того, что происходит сейчас? Разве мелкое воровство должно искупаться смертью самого дорогого для Санса существа – его младшего брата? Разве несколько разбитых лиц и пара переломов для уличных задир – это то, что можно возместить поломанными жизнями невинных существ, с которыми скелет водил дружбу? Разве четыре отказа во взаимных чувствах должны понести за собой наказание в виде извращённой, неприемлемой, страсти к человеку с поверхности, чьими руками свершился безжалостный кровавый суд над всем подземным миром?..       И если да, то у того, кто наверху, чувство юмора куда лучше, чем у Санса.       Взмах ножа внезапно срезает с опушки капюшона пару волосков. Зазевавшийся скелет, не теряя момента, хватает руку человека, и с силой дёргает вперёд и вверх, перекидывая Фриска через себя с такой лёгкостью, словно тот не весил и песчинки. Тело мальчишки швырнуло дальше, заставляя того проехаться голой спиной по твердому кафелю, сдирая слой нежной кожи. Но, тем не менее, это не выбило Фриска из колеи. Быстро перевернувшись на живот, он рывком поднялся на ноги, в последний момент избежав удара костью, которая на этот раз вынырнула из-под пола. Если бы не отменная реакция, парня наверняка бы распотрошило самым мерзким образом. Число тех вещей, за которые должно быть стыдно, для этого человека неисчислимо.       Стыд – любовь к порядочности. К счастью, это чувство не знакомо Фриску. Он мог не бояться возмездия, ведь во всех своих поступках всегда исходил из абсолютной, безусловной, праведной любви, которая не могла быть неверна. Его руки омывались кровью десятков и сотен различных монстров. Некоторые из них были враждебны к Фриску и нападали первыми; некоторые молили о пощаде, предлагая свои жалкие деньги в обмен на собственную жизнь; третьи – самые коварные – притворялись его друзьями, или даже семьёй… Мальчишка никому не дал и шанса одурачить себя, вовремя пресекая все поползновения в свою сторону. В тот миг, когда очередной монстр рассыпался в пепел у его ног, Фриск чувствовал облегчение, а в его голове звучал приятный, успокаивающий голос, который не раз благодарил мальчишку за верный выбор, часто хвалил его, и никогда не заставлял хоть на секунду усомниться в себе…       Но иногда, когда он замолкал, Фриск оставался один, в глухом вакууме собственных мыслей, и что-то внутри него начинало дрожать, биться в конвульсиях, подрагивать в безысходности, страхе, и желании прекратить всё.       В такие моменты перед глазами ребёнка всегда всплывало лицо Ториэль – её нежная улыбка, задумчивый взгляд, закрытый тонкими стёклами очков, когда она читала ему книги у камина. На языке ощущался вкус ирисково-коричного пирога, и, казалось, что её ласковый нос снова уткнулся в каштановую макушку, как бывало всегда, когда она обнимала его. В душе просыпалось глубокое чувство вины. Фриск понимал, что его монстро-мама не заслуживала того, что он с ней сделал: она не заслуживала смерти от ножа, не заслуживала глубоких, рваных порезов на пушистой мордочке и в меховом боку, не заслуживала быть обращенной в кучку пепла ребёнком, которого она по доброте душевной приютила в своём доме, и с которым они вместе провели несколько счастливых, спокойных месяцев… Но очень скоро эти муки совести испарялись без следа, как правило, вместе с возвращением сладкого голоса, что прощал Фриску абсолютно все грехи и нежно нашёптывал в уши о необходимости очередного убийства, оставляя внутри только чёрное удовлетворение и умалишенную улыбку на губах.       Ториэль заслуживала того, что с ней произошло. И с его стороны было милостью оградить её от проблем жизни. Теперь всё хорошо – мама спокойна, полна любви, освобождена от невыносимого чувства вины, от необходимости ощущать боль. Души монстров исчезают сразу после смерти, следовательно, Ториэль уже не существует ни в каком виде. Её больше нет, а значит, нет и страданий, что отравляли ей жизнь. Фриск – хороший сын.       Лезвие чиркает по брошенной прямо в него кости, меняя её траекторию, и та, отлетев в сторону, звонко стукается об пол. Алые глаза горят ехидством и весельем, ловя тяжёлый взор черных глазниц. Санс, тяжело дыша, опускает руку. На его лице всё ещё красуется широкий оскал, но в нём нет и тени настоящей радости. Скелет незаметно ведёт ладонью по груди, сжимая ткань с левой стороны – прямо над тем местом, где во внутреннем кармане лежит кусок бесполезного красного тряпья. Обращается ли он в мыслях к давно ушедшему брату, даже осознавая, что тот никогда ничего не услышит, и уж точно не даст ответ? Возможно.       И на это смотреть так же больно, как и смешно. Фриск хочет прервать страдания Санса тем же образом, каким он когда-то спас Ториэль. Тоска по Папирусу пройдёт, как только скелет позволит себе освободиться, как только его прах усеет керамические плиты последнего коридора. Человек достаточно милосерден для того, чтобы помочь, и он обязательно сделает это, даже если Санс не совсем понимает чистоту его намерений и готов отчаянно сопротивляться.       А потому Фриск с наскока набирает скорость, приближаясь к противнику бегом. Нож в ещё по-детски маленьком кулаке сжат крепко, а решительность в душе непоколебима. Этот человек... на самом деле любил этого скелета.       Нож сверкает бликами, хлёстким ударом целясь прямо в костяную шею – самое слабое, как Фриск уже успел узнать, место, которое можно сломать, не прикладывая усилий. В тот момент, когда череп отделяется от тела, уши наполняет приятный слуху щелчок – будто кнопка спуска; выключатель, переводящий скелета с «живой» на «мёртвый». Фриск так страстно хотел услышать этот звук сейчас!..       Но Санс снова упрямится, не желая принять из рук человека долгожданное избавление, свободу от боли, безысходности и грусти – ловко уходит от урона, приседая таким образом, что оружие проносится поверх его черепа, а в следующий же миг упирает дуло гастер-бластера в худой живот мальчишки, сразу же спуская смертельный луч. Белый свет слепит глаза несколько секунд. Фриска с чудовищной силой отбрасывает на несколько метров. Он с грохотом падает лицом вниз на холодную, усеянную паутинами трещин, плитку, и пару мгновений вообще не двигается.       Санс бы и хотел обмануться тем, что ключ всех бед снова отступил, а запылённое бетонной крошкой детское тельце, истекающее карминовой жидкостью, так и останется безвольно валяться на полу, но Фриск не был так прост. Так что когда его мышцы сократились, руки дёрнулись, и он с хрипом втянул воздух через рот, скелету снова пришлось устраиваться поудобнее для продолжения боя, уже просчитывая в голове следующую атаку.       Фриск пока что жив, хоть и изрядно потрёпан. На то, чтобы подняться на ноги, у него уходит несколько минут, во время которых Санс не нападает – ведь, наверняка, он слишком благороден, для того, чтобы добивать лежачего. Какая извращенная порядочность…       Впрочем, мальчишке это только на руку. Пошатываясь, он принимает вертикальное положение. Его сильно ведёт в сторону, но он и не думает отступать, даже несмотря на то, что бок расходится широкой кровавой полосой. В последний момент он успел отвести основной урон блоком, так что луч прошёл по косой, лишь разорвав в клочья пыльную одежду, и чуток изуродовав его тело.       Но это ничего… Фриск считал, что он может продолжать битву по крайней мере до того момента, пока из дыры не начнут вываливаться кишки.       – Почему ты всё ещё останавливаешь меня, Санс? – ломая губы в безумной усмешке, спрашивает Фриск, зажимая рану свободной от ножа рукой. – Ты же знаешь, что я хочу помочь. Нам не нужно сражаться – и тебе не нужно страдать из-за чужих смертей! Я могу спасти тебя от этой боли, могу заставить тебя забыть! Отпусти, наконец, своё отчаянье!       – Хах, значит, так ты проявляешь заботу, да? Освобождаешь монстров от «отчаянья»? Вот только Папирус никогда не отчаивался… – с горькой усмешкой ответил Санс, в его левой глазнице снова вспыхнуло неудержимое синее пламя. Костяная рука взмыла вверх, бластер повиновался желанию хозяина, устремив свою «морду» на человека, готовый в любой момент извергнуть луч. – От чего ты тогда спасал моего брата, ублюдок?       Характерный звук, и столп света выстреливает во Фриска снова, и снова, и снова, и снова...       Человек кое-как успевает спрятаться за колонной, чувствуя спиной как та дрожит, едва сдерживая град атак, полных горя, злобы и печали. Пальцы до побелевших костяшек сжимают рукоять верного ножа, и мальчик стискивает зубы до ноющей боли, зажмуривая глаза.       Внутри что-то отчаянно рвётся наружу. Оно прямо в груди – шевелится, чешется, зудит, горит невыносимым огнём, сдавливает сердце и ломает рёбра. По ощущениям, это очень похоже на рыдания. Но Фриск не понимает, почему. Грехи давят на плечи, и он, даже пытаясь игнорировать их, на одну крохотную секунду успевает раскаяться во всём…       Впрочем, уже в следующий миг его лицо разглаживается, а в глаза возвращается привычный алый цвет. Боль отступает, слабость тоже, да и атака Санса теряет интенсивность, постепенно сходя на нет.       Фриск осторожно выглядывает из укрытия и видит, как скелет смахивает рукой проступивший на лбу пот. Он выдохся, отлично. Значит, сейчас будет хороший момент для нападения.       Жестокий рационализм снова берёт верх, вымывая из души Фриска хоть какие-либо чувства. Голос сладко шепчет в голове. Нужно покончить с этим. Этот скелет на самом деле не ненавидел этого человека.       Пелена гнева рассеялась перед взором, Санс постепенно приходил в себя после изнуряющей атаки. Наверняка, если бы Папирус был сейчас здесь, он бы удивился тому, что его ленивый брат искренне старается что-то сделать, даже наплевав на собственную усталость. Он бы сокрушился, возведя руки к потолку, гаркнул привычно: «САНС!» — только вот в этот раз упрёка в голосе было бы меньше, а беспокойства больше. Папирус был выдающимся. А ещё очень добрым… Если честно, Санс думал, что младший брат даже не держал злости на Фриска за то, что тот сделал, и уж точно не хотел, чтобы Санс и человек сражались друг с другом. Папсу было бы лучше, если бы старший брат просто продолжил жить, а не бросался от безысходности на того, кто заведомо сильнее… того, кто, рано или поздно, всё же прикончит его, оставив прахом на поколотом граните.       Но Санс больше не мог стоять в стороне, не мог простить убийцу своего младшего брата, даже если бы тот этого желал. Потому скелет будет сражаться столько, сколько выдержит, иногда лелея в душе надежду на полное, безвозвратное уничтожение Фриска.       Несмотря на горящий внутри огонь злости, Санс всё же не мог полностью ненавидеть человека, потому что иногда, в короткие мгновенья, на доли секунды, в том мелькало что-то иное. Оно было другим, никак не сопоставимым с жестоким убийцей - чистым, добрым, жутко напуганным, и даже немного… знакомым? Оно просило помощи, взирая на него не алыми, а тёплыми ореховыми глазами. Страдало, запертое внутри жестокостью и ненавистью, тянуло к Сансу руки лишь с одним посылом - крепко обнять. Оно хотело почувствовать чужое тепло, подарить своё, хотело… выбраться наружу. И когда Санс видел эту, другую, часть безжалостного Фриска, что-то в его нутре шевелилось, а в голове просыпались неясные ошмётки… снов? Мыслей? Воспоминаний? На губах иногда играло так и не произнесённое: «Фриск» — но другим тоном, более нежным, тоскующим, каким-то даже влюблённым? Иным, отличным от того, как он величает этого бессердечного палача с обманчиво широкой улыбкой и острым взглядом кровавых глаз.       Когда миг заканчивался, и оно снова проваливалось вглубь порока и греха, Санс с грустью осознавал, что кем бы «оно» ни было, ему уже не выбраться из клетки собственного разума. И как бы сам скелет ни хотел помочь – он не сможет. Наверное, просто наблюдать за ужасом, не в силах даже ничего предпринять — ещё хуже, чем хотя бы пытаться, раз за разом вступая в неравный бой. В любом случае, и Санс, и тот внутренний «светлый» Фриск, порабощенный злобой и жаждой уничтожения всего живого — оба уже заведомо проиграли.       А потому Санс не собирается сожалеть, когда очередная порция острых костей пронзит мальчишку насквозь. Ему будет лишь немного грустно от того, что с тем, другим, они не смогли переброситься хотя бы парой фраз и сказать друг другу последнее «прости-прощай».       Материализующиеся кости кучно зависают в воздухе, ожидая удобного момента. Скелет был хладнокровен и решителен, мальчишка тоже. Хрустнув шеей, скорее, для вида, Фриск быстро метнулся вперёд, как всегда нездорово растянув губы. Они оба тянулись друг к другу...       Этот танец смерти продолжился.       Кости ударили, и, вонзаясь в пол, раскололи его на более мелкие черепки, но на этом атака не закончилась. Снаряды продолжили обстрел, прослеживая путь человека, который изредка отбивал их сверкающим лезвием ножа. Гибкое тело мальчишки, несмотря на все повреждения, завораживающе лавировало между дождём из костяных копий. Фриск будто бы обрёл второе дыхание и совсем перестал чувствовать боль и усталость. В нём не осталось ничего, кроме жажды убийства, которую он хотел удовлетворить любой ценой.       Впрочем, желание отмщения так же взыграло в Сансе с новой силой. Он больше не мог оставаться на месте, а потому прибег к телепортации. Появляясь то в одном, то в другом конце помещения, скелет старался застать человека врасплох, осыпая того атаками раз за разом, но мальчишка не сдавал позиций, ухитряясь обходиться малой кровью.       Санс и Фриск разлетались по разным углам, удерживая дистанцию, то наоборот соединялись воедино, будто для страстного поцелуя, место которого неизменно заменял очередной удар. Два оскала, в которых не было ничего, кроме тёмного куража и неприязни, отражали друг друга. Грудь обоих быстро вздымалась и опускалась от сбитого дыхания, а огонь в алых глазах, и чёрных глазницах, казалось, вполне мог обжечь. Коридор наполнялся звоном лязгающего металла, грохотом колонн, треском камня и ярким светом смертоносных лучей гастер-бластеров. И оба так страстно...       Получаемые раны, кажется, только раззадоривали Фриска. Он заливался смехом, когда Санс, схватив его тело с помощью магии, яростно швырял из стороны в стороны, желая размозжить человека о твёрдые стены, обо все сколотые углы, о каждую поваленную колонну, собрать нежной плотью все острые осколки, вонзить их так глубоко, чтобы мальчишка начал харкать кровью, орать в агонии, и биться в предсмертных конвульсиях… но всё, что доносилось до ушей Санса было лишь безумным неадекватным хохотом.       Фриск — сумасшедший, и его уже ничто не сможет вылечить. Но скелет с завидным упорством продолжает пытаться, выбивая из него всю дурь костями, бластерами, едва ли не собственными руками. В какой-то момент Санс слишком сильно устаёт для использования магии, а потому роняет мальчишку прямо во время атаки, и больше не предпринимает попыток поднять его снова. Лишь смотрит, спрятав дрожащие кисти в карманы, за тем, как тот нелепо возится, пытаясь подняться на переломанные ноги.       Кажется, этот раунд снова остался за Сансом. Ненавидели...       Скелет прикрывает глаза, пропуская сквозь себя затхлый воздух. Наконец-то можно расслабиться и просто дождаться, когда болевой шок и внутреннее кровотечение прикончат Фриска. Или же сделать это самому, облегчив чужие страдания. Впрочем, Санс считал, что это будет слишком щедро с его стороны. Фриск не щадил никого, иногда доходя до изуверства, так что он испытывал ещё слишком малую долю того страдания, которого заслуживал. Пусть мучается.       С этой мыслью Санс поворачивается спиной к врагу и медленно бредёт к концу зала, планируя немного прикорнуть и хоть как-то восстановить собственные силы.       Он не успевает сделать и тройку шагов, когда в его затылок ударяет тихий смех, а следом и торопливый шорох. Санс слишком поздно понимает чужой обман, и, хотя его реакция молниеносна, оборачиваясь, он видит Фриска слишком близко, чтобы успеть закрыться от атаки острого ножа. Вид отравленной улыбки кислотой разъедает расширившиеся глазницы, а в следующий же миг лезвие широкой полосой делит грудь шокированного Санса пополам.       Звук собственных проломленных костей закладывает уши, и последним судорожным движением, которое Санс совершает в своей жизни – является нелепая попытка схватиться за куртку, за кусочек красного платка в нагрудном кармане, будто бы тот мог спасти его от пробирающего холода. СМЕРТЬ.       Санс рассыпается пеплом прямо в руках человека, не давая тому в полной мере насладиться отпечатком агонии на своём костяном лице. Крупицы праха вальсируют в воздухе, усеивают ноги победителя, и тот, гипнотизируя их алым взглядом, вспоминает об обряде похорон монстров, о котором он давно прочёл в каком-то глупом школьном сочинении. «…развеять прах над любимой вещью усопшего, и тогда его душа будет жить в этой вещи».       Фриск улыбается и, опускаясь на колени, склоняется над серым песком. Протягивает руку, щедро набирает его в грязную ладонь, чтобы следом мгновенно опрокинуть образовавшуюся горсть себе в рот. Язык наполняет жжённый, горьковатый, мерзкий вкус. Горло чешется и першит, но, сделав над собой усилие, человек сглатывает то, что когда-то было Сансом, а потом широко проходится языком по пальцам, собирая остатки праха, налипшего на кожу.       Фриск не знает, зачем и для чего это было сделано – снова какие-то неконтролируемые действия, идущие изнутри, от ноющего сердца, как и то, что по его щекам катились горькие слёзы, хотя он совсем не хотел плакать.