Сборник по iKON

Ханбин пишет песни и рвет листы, наводя по обыкновению жуткий бардак в своей маленькой ярко освещенной спальне. Он слишком спешит, а потому почти не спит и даже не ест, марая страницы размашистым неаккуратным почерком. Он пишет о своих чувствах. Запутанных, нескладных, максималистских и непонятных даже ему самому. О чувствах, которые наводняют его, бушуют в его сердце, подобно неуправляемому цунами, и рвутся наружу, обращаясь в тысячу разных прекрасных слов и в часы утомительного молчания. Ханбин рассказывает о боли, которая раскурочивает его грудную клетку, доводя его до предела, до исступления, до невыносимого сухого рыдания. Ким пишет о тебе. Невероятно хрупкой, утонченной, будто ненастоящей и слишком эфемерной, слишком идеальной и прекрасной в его глазах для того, чтобы быть настоящей. О твоей обаятельной улыбке, звонком смехе, маленьких острых коленках, сияющих глазах, пушистых ресничках и спутанных в бешенной утренней спешке волосах. Он пишет о сотне никем незамеченных мелочей, которые умиляют его и приводят в восторг, которые заставляют его вновь и вновь влюбляться в тебя до бешенного стука сердца и зубного скрежета. Ханбин думает о том, как бы все могло сложиться, если бы вы вдруг начали встречаться? Кофе, парки развлечений, сон до обеда, твои нежные руки, окольцовывающие его крепкую шею, легкие поцелуи в уголки губ и влажные смятые простыни, хранящие в себе ваши ночные секреты. Ким краснеет до кончиков ушей, представляя тебя обнаженной, смущенно прикрывающей свою прелестную наготу, от которой у него обязательно основательно сорвет крышу. Как он берет тебя нежно и в то же время страстно, медленно вколачиваясь в твое тело и сжимая во вспотевших грубых ладонях твои упругие грудки. Как ты кричишь, подмахивая ему, царапая аккуратными ноготками его широкие плечи, обнимая ножками за талию, а он скользит кончиками пальцев по твоим мокрым от пота лопаткам, спускаясь к округлым аппетитным ягодицам, сминая их. Он фантазирует о том, как ты, осмелев, касаешься язычком дорожки его жестких темных волос внизу живота и обжигаешь горячим дыханием головку его возбужденного члена перед тем, как аккуратно взять его в ротик, утопив Ханбина в пучине непередаваемого удовольствия, которое приносит твой неловкий минет. Но на деле Ким сжимает в руках свою старую растянутую футболку, что ты надела в вашу последнюю совместную ночевку, вдыхает твой легкий девичий аромат и размашисто дрочит себе под одеялом, шепча твое имя, кусая губы и рыдая от бессилия и жалости к себе. А еще он по обыкновению пишет песни и рвет листы. А сейчас особенно торопится. Он складывает свои путанные бешенные, вьющиеся сумасшедшим роем мысли в строчки, а те в мелодичные стихи. Ханбин хватается то за старую шариковую ручку, то за гитару, напевая тихим голосом красивую звучную мелодию, сжимая в непослушных пальцах гриф до легкого отрезвляющего покалывания. Ким то вырисовывает ноты, то лихорадочно рифмует слова, то в бешенстве зачеркивает все, хватаясь за голову, запуская руки в непослушные жесткие волосы. А еще все время думает о тебе. Затем Ханбин ставит побитый сотовый телефон на скрипучий штакетник от старой видеокамеры напротив гладко заправленной кровати и поет, перебирая гитарные струны. Ким мысленно ругается на то, что совсем не умеет петь, да и на гитаре играет довольно посредственно, но делает, как умеет, весь дрожит и почему-то почти плачет. И все время думает о тебе. Ханбин делает три записи, но первая нравится ему больше всего, поэтому он оставляет ее, проверяет время в уголке сенсорного экрана и тихо чертыхается, начиная лихорадочно искать номер какого-нибудь такси. Ким заказывает машину до аэропорта Инчхон, натягивает кожаную куртку, втискивается в первые попавшиеся кроссовки и снова спешит. *** Ханбин бежит, задыхаясь от быстрого ритма и сильной спешки, ощущая, как в висках барабанным боем бьет пульс. Как раненая птица он бьется о прозрачную стеклянную перегородку и колотит в нее ослабевшими руками, привлекая твое внимания, заставляя отвлечься от складывания вещей на магнитную ленту. Ты озираешься по сторонам и в несколько широких шагов преодолеваешь расстояние между вами, тоже утыкаясь в толстое стекло, прикладывая к нему свои маленькие горячие ладошки. Ким непослушными пальцами тыкает по сенсорному экрану мобильника, отправляя тебе видеофайл, и, кажется, задерживает дыхание, когда ты с легким недоумением впиваешься взглядом в горящий, вибрирующий телефон. Песня длится почти три минуты, почти три минуты Ханбин поет только для тебя, играет только для тебя, выворачивает наизнанку душу, рассказывая о самых сложных и простых вещах, о самых главных, которые приходят на ум, но замалчиваются, зависая в тишине. Он поет о себе, но, самое главное, о тебе. И о любви. Видео заканчивается через три минуты. Через четыре – ты разворачиваешься и уходишь, неловко поднимая свой чемодан с плиточного пола, водружая его на ленту. Через семь минут твоя спина перестает мелькать перед затуманенным слезами взором Кима. Через восемь – его мир рушится до самого основания. *** Ханбин больше не хочет плакать и даже не хочет пить или курить, как в каких-нибудь шаблонных мелодрамах о расставаниях и несчастной любви, но сворачивается калачиком на холодной постели, прижимает колени в рванных джинсах к груди и тихо умирает. Он хочет подняться с кровати, собрать свои жалкие пожитки, заработанные выматывающим трудом деньги и купить билет туда же, куда и ты, позабыв о страхе потерять все, потому что свое «все» он уже потерял, когда самолет оторвался от земли. Ким хочет сделать именно так, но какой-то частью своего сломленного рассудка понимает, что это будет самой большой ошибкой из всех, что он когда-либо совершал. Ханбин тяжело выдыхает, сжимая ледяными пальцами футболку там, где предположительно еле слышно бьется измученное сердце. И думает о том, что так будет немного легче, ведь ему не придется больше никуда спешить. И он перестанет писать песни и рвать листы. Но думать о тебе не сможет перестать никогда.