Мне нужен ты

Взмыленный, уставший и словно выгоревший изнутри, он сидит на глубоком оранжевом диване, делая вид, что ему все равно. Длинные волосы патлами свисают вниз, закрывая его уставшее, постаревшее лицо. Он вздыхает и поднимает глаза на звук, звук, с которым не сравнится ничто: Лева, стоя перед грязным зеркалом гримерки снимает футболку, и та, пролетев пару метров, падает на пол, мокрая насквозь, пригодная теперь лишь в качестве тряпки. Шура невольно оставляет взгляд на зеркале, в котором отражается сильное, неправдоподобно рельефное тело, бросающее контрастные тени каждым выступом под неестественно ярким светом ламп этой темной ночью, когда отшумевший концерт оставляет внутри лишь пустоту, бывшую некогда чувством удовлетворения, гул в ушах и смертельное желание поскорее очутиться во покое и тишине собственной спальни. Он делает вид, что ему безразлично поведение человека, некогда бывшего столь близким – и не только по духу: физически в том числе. Лева из зеркала, смотря самому себе в глаза, слегка подается вперед, разглядывая не менее уставшее лицо, убирает взмокшую челку на бок своим фирменным движением, осматривает пространство позади себя и, делая вид, что в комнате никого, надевает чистую одежду. Покидает гримерку, не потрудившись закрыть за собой дверь. Все уже ушли… И Шуре пора. Его ждет час езды на машине, а дальше – блаженное одиночество, граничащее с безумием и желанием напиться до беспамятства. И все же, как все банально случилось, - думает он, покидая помещение последним. Возможно, он просто еще не принял до конца случившееся, хотя, и накатывающая волнами безнадеги депрессия уже не за горами. Он просто отказывается верить в случившееся, а эмоции, ставшие теперь чем-то плоским и тяжелым, замерли на нулевой отметке, готовые в любое мгновение сорваться вниз, расколов и без того разбитое сердце пополам, пополам, пополам до того состояния, пока в груди не останется ничего: лишь всеобъемлющий, страшный, бесчувственный, всепоглощающий вакуум, который в итоге понесет за собой экзистенциальный кризис такой глубины, что Шура вновь потеряет себя. Как терял уже не раз. По разным причинам. Но терял. Расстались… Жаргонное слово, недостаточное, чтобы описать разрыв отношений, длившихся столь долгое время, что каждый уже потерял счет годам. Двадцать, тридцать лет? Искра пробежала еще тогда, в далеких восьмидесятых, разжигая огонь по возрастающей, а в итоге отношения накалились так, что они оба не выдержали. Отношения себя изжили, - отговорка, банальщина, но Лева верил в то, что говорит, Шура чувствовал это, когда выслушивал эту короткую, но столь бесконечную и гнетущую фразу. Как выразился Лева, по пути им теперь лишь в сугубо деловых целях, лишь на сцене. Он не прочь продолжить творить музыку, не отказываться же теперь от своего жизненного предназначения. Он бросил эти выношенные ночами фразы, отдал вещи, скопленные годами по разным обстоятельствам – целую картонную коробку, доверху наполненную случайно надетыми однажды Шуриными футболками, книгами, дисками и прочей мелочью. Отдал, вежливо и холодно, а словно плюнул в душу с высокого места. Отдал и исчез…Отдал, чтобы избежать в дальнейшем любых недомолвок. Шура в который раз вернулся к мысли, что не проснись он тогда, в тот самый день, вечером которого он сорвался на Леву при всех, обвинив его в эгоизме и черствости, едва не раскрыв тайну их отношений – драма развернулась на глазах не только всей группы, но и персонала, агентов и кучки фанатов – если бы он просто не проснулся в тот день… Если бы умер, исчез, впал в кому, внезапно подхватил болезнь Альцгеймера (да что угодно, черт возьми!), ничего бы не произошло. И все жили бы дальше, не зная горя. Но он все-таки проснулся. И дожил до того вечера, после которого, как ему кажется, теперь просто существует, несомый течением судьбы. Шура считал бы себя виновным, если бы хоть на долю секунды принял произошедшее. Но он, гордящийся собой, своей независимостью, вместо того, чтобы попросить прощения и восстановиться в глазах любимого человека, собрал вещи и уехал с Лизой, с женщиной, с которой так здорово удавалось все эти годы разыгрывать трагикомедию весьма правдоподобной семейной жизни. Собрал вещи, купил билеты и уехал с ней в затяжной тур по Норвегии – стране, о которой они с Левчиком… Левчиком… так долго мечтали. Мечтали о совместном путешествии на двоих, где можно не ловить на себе чужие недоуменные взгляды и просто быть собой, хотя бы две-три недели в этой сложной, двойной игре, именуемой жизнью. И вот теперь, ступая во мрак коридора, ведущего на улицу, Шура в итоге ставит сам перед собой риторический вопрос: Кто же виноват, в конце концов? Тот, кто совершил окончательный разрыв или тот, что ему положил начало? Путь резко обрывается распахнутой дверью, он оказывается под открытым ночным небом, невольно поражаясь и наслаждаясь свежестью, а звезды, что горят в небесах, подернутых облаками надвигающейся бури, освещают парковку, где уже собралась вся группа, движущаяся неспешно, устало к большой машине. Он идет последним, смотря на до боли знакомую фигуру, что в данный момент находится так близко… В голову приходит мысль, что если он сейчас же не поговорит с Левой по-человечески, то навсегда упустит этот шанс. И тогда он ускоряет шаг, а адреналин, внезапно волной поднявшийся изнутри, придает ему сил и уверенности. Его планы нарушаются обстоятельством абсолютно непредвиденным: слева, из темноты, на Леву вылетает некто высокий и, сгребая того в охапку, едва не валит с ног. Лева издает что-то наподобие стона, граничащего с криком, а в Шуре срабатывает единственный рефлекс: он в мгновение ока преодолевает расстояние и оттаскивает обезумевшего фаната, причем с такой невиданной ему самому силой, что тот, потеряв равновесие, падает на асфальт. Кровь стучит в ушах, а кулаки сжаты от злости, он жаждет продолжения и уже готов вступить в агрессивную полемику, но вдруг слышит смех. Левин смех, обращенный в сторону неуклюже сидящей фигуры: он помогает встать парню, показавшемуся Шуре потенциально опасным, отряхивает его, хлопая по плечу. А Шуры словно нет, он не замечает его, давая понять всю его ничтожность в своих глазах. Парни из группы окружают их двоих, оставляя Шуру за пределами кольца, а затем он слышит нечто, чему верить отказывается: - Тём, ты как? Не ушибся? – голос Левы дрожит от смеха, сопровождаемый хохотом парня, стоящего теперь в полный рост и поправляющего светлые волосы. – Ну ты просто сама внезапность… - Лев, ты в порядке? – Лакмус недоверчиво косится на неизвестного, пока тот, беззаботно улыбаясь, застегивает на рубашке как бы невзначай расстегнутую верхнюю пуговку. - Да, да, все отлично. Ребят, давно обещал с вами познакомить… Это Тёма, - Лева продолжает, обращаясь уже к «Тёме», - вот, наши парни - Макс, Боря, Яник, Звон… И, вот, - он кивает в сторону Шуры, отупевшее пялящегося на происходящее, - короче… Глаза Тёмы загораются от восторга и он, не снимая с лица идиотскую улыбающуюся мину, жмет всем по очереди руки, кивая на приветствия. Вскоре очередь доходит и до Шуры, но тот заставляет новоиспеченного «друга» смутиться и перестать столь лучезарно демонстрировать ряд белых как снежок зубов: Шура стоит с перекошенным от злобы лицом, продолжая сжимать кулаки и нервно дыша. Прожигая его взглядом насквозь, он не подает руки, а кинув едкое «Приятно познакомиться», уходит за машину, к шоссе, не видя ничего перед собой за пеленой ярости. *** Очнулся он только тогда, когда кофр с гитарой, очередной раз больно ударив по спине, с грохотом падает на асфальт. Шура поднимает его с проезжей части, водружает обратно за спину и только тогда оглядывается по сторонам. Кажется, он шел по дороге, увлеченный своими тяжелыми мыслями, не заметив, как вошел в небольшой городок, сонно светящийся фонарями в глубокой ночи. - Значит, вот оно что. Быстро ты нашел замену, ничего не скажешь… - цедит он словно про себя, толкая дверь какого-то заведения с броским и весьма лаконичным названием «АлкоКлуб»: именно то, что сейчас надо. Сев за стойку, все еще погруженный в свои раздумья, он заказывает первый бокал коньяка, а выпив его залпом и даже ничего не почувствовав, заказывает еще один. Вскоре все перед глазами начинает плыть и он видит в каждом углу, за каждым столиком, рядом, вдалеке – везде – лишь двух людей, творящих друг с другом такое, что было у него лишь с одним человеком. Ему мерещатся страстные поцелуи, сплетенные руки, жар тел. Он явно видит Леву и ненавистного светловолосого парня, который стоит теперь у него на пути. Он моргает пару раз, и повторяющееся видение исчезает, чтобы вернуться с большей силой после очередной порции крепкого алкоголя. Это начинает сводить его с ума, навязчивые мысли разносят его голову, и тогда он, смотря в красное дерево стойки, опускается на руки, пытаясь абстрагироваться. Неприятная клубная музыка отдает вибрацией в хмельной голове, когда кто-то не слишком вежливо, даже грубо, хватает его за плечо и силой возвращает в реальность. Шура пытается разглядеть лицо человека, так невежливо ворвавшегося в его мир страданий, но пелена стоит перед глазами и он, вопросительно смотря, чувствует, как ненависть, смешная с исступлением, утихает внутри, сменяясь безразличием к происходящему. Вскоре ему удается понять, что от него хотят: девушка, совсем молодая, восторженно глядя ему в глаза, голосит пронзительным фальцетом: - Ой, это ВЫ? Это правда ВЫ? Ну… из Би-2, - видно, что на нетрезвую голову ей мало что приходит на ум, но, узнав знаменитость, она не смогла просто так пройти мимо. – Вы же Шура? Ой! Вам плохо?... Видимо, вид кумира ее совсем расстраивает, поэтому она, понизив голос и наклонившись, заговорщицким тоном с налетом фамильярности интересуется: - У вас все в порядке? Помощь не нужна? Вы выглядите таким разбитым. На это Шура сначала качает головой, мечтая отделаться от нее поскорее, но затем, не желая упускать шанс, слабо выдавливает и себя слова: - До Москвы не подкинете? Глаза девушки расширяются до размеров блюдец, она, яростно кивая, помогает Шуре подняться. - Мы с парнем как раз собирались уезжать… Кирилл, мы же едем уже? Человеку надо в Москву, да тихо ты, я потом тебе объясню… Спустя полчаса тряски на заднем сидении, с больной головой, уставший как смерть, Шура, поблагодарив пару и дав в качестве платы желаемый автограф, покидает большой красный седан, который счастливо укатывает восвояси. Теперь он стоит один, во дворе, серый бетон которого начинает светлеть на глазах: в городе наступает утро. Он стоит по адресу, который назвал. И только сейчас он понимает, что это не его дом. Это – дом, дорогу к которому он нашел бы с завязанными глазами… Дом Левы, а на его, последнем, этаже, в такой родной квартире горит свет: единственное живое окно в этом сонном предрассветном царстве. Свежесть и холод мгновенно удаляют следы ночи, проведенной в баре, и Шура, постояв пару минут перед подъездом, решает набрать код. Пальцы выбивают комбинацию чисел, дверь издает пикающий звук, приглашая войти незваного гостя. Он не знает, что он делает, а главное – зачем. Ждут ли его здесь? – нет. Рады ли ему? – нет. Примут ли его? – нет. Нет, нет, нет. Но он, вопреки любой логике и здравому смыслу, делает шаг вовнутрь. Выйдя из лифта на такую знакомую лестничную площадку, он вдруг осознает, что оставил где-то гитару… Будь сложившиеся обстоятельства не сложившимися обстоятельствами, он бы мгновенно бросил все и отправился на поиски инструмента – вещи, связанной с ним, словно невидимой нитью; продолжением его собственного тела. Но мысли, бурей штурмующие его голову изнутри, гася в себе любую искру здравого смысла, заставляют сделать шаг навстречу заветной двери. Он обещает себе, что дает Леве – и да и себе самому – последний шанс, шанс на разговор. Между ними не должно остаться недомолвок, глупых ужимок и недосказанных фраз. Сегодня, прямо сейчас, он восстановит полную картину происходящего, прольет свет на любой темный аспект и, наконец, получит ответ на так давно терзающий его вопрос: а есть ли для него место в жизни Левы? В любом случае, он настроен решительно, а ночь и часы, проведенные наедине с самим собой, придают ему веры и сверхъестественных сил. И пусть на часах почти пять утра, и пусть осень, вступившая в свои права, рвет и мечет, проливаясь дождем и убаюкивая мысли, пусть, возможно, он – не в то время, да и не в том месте, но рука уже тянется к звонку, когда он замечает, что дверь слегка приоткрыта. Он несмело тянет ручку на себя и та, не издав ни единого звука, распахивается, обнажая прихожую, а воспоминания обдают Шуру, едва не сбивая с ног. Он смотрит вправо, осторожно заглядывая внутрь квартиры: в кухне горит свет, там, сидя за столом, Боря и Макс тихо переговариваются, в то время как Яник, прислонившись к подоконнику, тихо наигрывает на флейте нечто, что трогает сердце, заставляя его обливаться кровью. Тихая, спокойная, но вместе с тем будоражащая нутро мелодия льется, играя на струнах души. Невольно заслушавшись, Шура, кажется, совсем забывает, в каком положении находится. Он слушает, прикрыв глаза, а тихий звук двух голосов успокаивает его воспаленные мысли, унося их в совершенно другом направлении. И тогда он смотрит в противоположную сторону, туда, где в темноте, озаряемая лишь отсветом уличных фонарей и проезжающих мимо автомобилей мерещится картина: гостиная, тонущая во мраке, и две фигуры, недвусмысленно слившиеся на диване. Кровь мгновенно приливает в голове, и Шура, словно в забытьи, отшатывается, закрывая как можно плотнее и тише дверь. В глазах стоит картина – нечто, что трудно описать, но он уверен, что видел именно то, что видел. Пелена застилает обзор, слезы, предательски вставшие в глазах, мешают взбираться по лестнице вверх. Шаг, еще шаг. Ему срочно нужен свежий воздух. Крыша, продуваемая холодными ветрами, заносимая мелкой ледяной изморосью, неприветливо встречает его холодным осенним рассветом, когда он, выбравшись из духоты помещения, ступает на ее мягкий шифер, охваченный тупым чувством покинутости и обманутых ожиданий. Шура ступает, не видя ничего перед собой, а останавливается лишь тогда, когда слеза, сформировавшись в глазах, наконец, обретая свободу и смешиваясь в дождем, падает вниз, исчезая во мраке. Он останавливается, смотря под ноги: еще шаг и, возможно, ему стало бы легче. Навсегда. Он жадно глотает воздух, а паника, разрывающая горло, сводит спазмом его грудь, не давая перевести дыхание. Дождь прекращается внезапно, и перед Шурой открывается прекрасный вид на город, горящий тысячью оранжевых огней. Он растирает ледяные руки, пытаясь получить хоть немного тепла, но природа, неся в ветрах горький запах осени, пробирает его до мурашек, волнами ниспадающих от головы по спине, вниз, даря неприятное болезненное ощущение, граничащее с безумием. Длинные волосы намокли и спутались; всю ночь лил дождь и теперь природа пытается согреться, но ей зябко и в воздухе пахнет мокрым асфальтом, прелой листвой и сталью. Шура закуривает, а когда нагревшийся фильтр после пары долгих глубоких затяжек начинает жечь пальцы и губы, бросает его вниз и, наблюдая, как он исчезает в бесконечности высоты, завороженно созерцает открывшуюся практически под ногами бездну, опасно манящую своей близостью. Она соблазняет его, неслышно зовя к себе в объятия. Шура закуривает вновь и вновь, ощущая бабочек животе, он наблюдает за свободным падением. Очарованный, он не замечает, как близко стоит к краю. Шаг, всего один шаг… Он заносит ногу и, балансируя, находит в этом нечто, что заставляет его нутро выворачиваться наизнанку, сводя лицо в судороге измученной улыбки. Ему хочется плакать, хочется смеяться, послать к черту весь мир, а затем обнять его и никогда не отпускать. Особенно сильный порыв ветра – и все. Зябкость выветривает из головы последний алкоголь, руки трясутся все меньше… А перед глазами все стоит неясная пугающая своим правдоподобием картина: Лева и этот… Вместе… На диване… Близки и влюблены. - Если Леве от этого хорошо – пусть живет без меня, это его выбор, - Шура словно убеждает самого себя, ведя открытый диалог прямо на краю крыши, поражаясь своей глупости и наивности, он, потерявший всякую веру, исступленно ищет хоть какой-то логичный и правильный выход – для них обоих. - Я не в праве и не в силах что-либо поменять. Но что же тогда делать? - когда единственный важный в этом мире человек отворачивается, из одиночества есть лишь один путь… - очередная недокуренная сигарета летит вниз. Шура обращает взор к чистому, безоблачному теперь небосводу, горящего солнцем, что опаляет все вокруг и слепит. Он расставляет руки, прикрывает глаза и медленно кренится вперед, будто бы с недоверием вдыхая пьянящий воздух. Легкие наполнены до предела, но внутри него – спокойствие, вселенное, вечное. Подставив лицо ветру, разметавшему его волосы, он делает последнее усилие, подаваясь вперед и опуская ногу в бездну и, приготовившись к полету в неизвестное…. летит в совершенно противоположную сторону, бьется головой о мягкую прорезиненную поверхность крыши и чувствует, как пульсирует кровь в голове, а еще – чей-то крик, кажется, вдалеке, но вместе с тем так близко… Когда волна оцепенения проходит, он открывает глаза и видит, а затем и чувствует, как некто, склонившись над ним, тормошит его, взяв за ворот кожанки, отвешивает пощечины и зовет его по имени: то тихо, то громко, а затем снова тихо-тихо, почти шепотом. Вскоре наступает темнота, но в последнем проблеске сознания Шуре удается уловить знакомые до боли черты.

… Только взгляни, - и солнце взойдет, касаясь земли. Все мои мысли открыты... Вопреки смыслам, мне нужен ты! …

Очнувшись, Шура долго не может понять, где он и что с ним. Собрав всю свою волю, он открывает тяжелые веки, а приподнявшись на локте, обнаруживает себя в гостиной, левиной гостиной, залитой солнцем, золотом покрывающим все вокруг. Сфокусировав взгляд на дальнем конце комнаты, он замечает фигуру, что затаив дыхание сидит в кресле. Он узнает ненавистного светловолосого парня, который отчего-то все еще существует и, пытаясь сказать нечто, полное лишь злобы и яда, рычит, не в состоянии выдавить из себя хоть что-то членораздельное. Тёма, до поры до времени скучающий на своем посту, откровенно говоря, пугается такого проявления воскресшего Шуры и, пробормотав что-то извиняющееся, вылетает в дверной проем, а вскоре до Шуры доносится его взволнованный и жалобный, приглушенный ладонью голос: - Лев, Лев… Иди, там Шура очнулся… Я не знаю, чт… На этом в гостиную врывается Лева. Его глаза полны чего-то животного, он рвано дышит. Шура невольно восхищается его растрепанными волосами, но на смену восхищению приходит неприязнь, взявшаяся откуда-то совершенно внезапно, когда Лева, опустившись на пол рядом с головой Шуры, осторожно трогает его лоб, словно боится, да и не до конца верит, что человек перед ним – реален. - Боже, как же ты напугал… Мы уже скорую вызывать хотели. Как ты себя чувствуешь? - Паршиво. Ск… - пересохшее горло не дает нормально говорить, - сколько я?.. - Весь день… Смотри, солнце уже садится, - Лева задумчиво смотрит в окно, - ты как? - Воды дай. Ничего не спрашивая больше, Лева уходит, чтобы вернуться с большой кружкой воды и аспирином. Пока Шура пьет, он замечает любопытную голову в темноте проема, которая мгновенно исчезает, стоит лишь взглядам пересечься. - Спасибо. Возьми стакан. Лева бессловесно принимает его, продолжая стоять подле, как столб. Он наивно глядит Шуре в глаза. Тот приподнимается, а сев, поправляет волосы. Лева интересуется, не нужно ли что-то еще, на что Шура не выдерживает: - ОЙ. Лев, не надо только из себя святого строить. С чего такая честь, что ты даже со мной разговариваешь? Вон, иди к своему… А я уж как-нибудь сам. Лева выглядит удрученно и, смотря куда-то в пустоту прямо перед собой, повторяет что-то одними губами, тихо вздыхая. - Шур, прошу тебя, не надо перетягивать. И не надо издеваться. Если я общаюсь с кем-то помимо тебя – это еще не значит, что я состою в отношениях. Да, я испугался за тебя. До смерти. И за эти 12 часов пережил худшее, чего вообще никогда даже представить не смог бы. Внутри все рвалось на части. Страдал. Ты доволен? Я честен с тобой. Шура глядит непонимающе, слушая тираду: - Чего ты добиваешься, Лёв? - Шур, - Лева проглатывает комок, вставший в горле, - я многое осознал в последнее время… Нам надо поговорить. - Да ладно! – Шуру прорывает, он с сарказмом и нотками истерики в голосе выкрикивает эту фразу и, смотря на Леву в упор, улыбается, заискивающе кивая. – Да я и слова тебе не скажу, пока этот, твой, белобрысый, расхаживает на полных правах по наш… твоей квартире. Я даже не спрашиваю, куда ты умудрился деть Асю с мальчишками… - Господи боже, за что? Ты чего так к Артему прикопался? Да никто он мне, ну, в таком плане, никто – он сын Асиной сестры, мой пле-мян-ник. Приехал в Москву, чтобы поступать. И живет у нас. Ты, вообще, о чем думаешь? Шур, пожалуйста, скажи, что ты не… Господи. Ты что себе вообще надумал? Шура смотрит Леве в глаза, но тут волна, безудержная, пахнущая помешательством заставляет смеяться его, как полоумного. Ему одновременно становится и легко, и как-то исключительно гадко на душе. - Шур, поверь, между мной и ним… ничего нет. Идиот… - А что есть между нами? – вдруг посерьезневший Шура продолжает цеплять взглядом левин взгляд. - А оно тебе надо, чтобы было? После всего, что я сделал, что сказал, ты бы смог подпустить меня к себе? – Он бледен и, беззвучно опустившись рядом с Шурой на диван, продолжает смотреть перед собой немигающим взглядом. - Лев, скажи. Ты впустишь меня обратно в свою жизнь, если я захочу в нее вернуться? - А ты хочешь? Конечно, Шур, да, разумеется… Господи, какой же я, блять… Ты хочешь? - Не знаю, Лев. Теперь - не знаю. Наверное, мне просто надо теперь разобраться в себе… Так, сидя в тишине, не считая ни минут, ни часов, они наблюдают, как садится над городом солнце, а блики, исчезая, кутают комнату в блаженный мрак, несущий в себе нотку откровения, тянущий душу за больное место и раскрывающий душевный порыв откровения. Но они молчат. И тогда Шура берет Леву за руку, уверенно, но по-особенному чувственно. И все становится ясно без лишних слов. - Шур, и что же будет дальше? - Не знаю, Лев. Хотя, знали ли мы когда-либо наперед хоть что-нибудь?

… Возвращайся, догадайся, Что тебя ждет...