Ты всегда будешь для меня (р)ядом

— У тебя ведь ещё есть время. — Дима ловит уходящего Лазарева буквально на пороге собственной квартиры, когда его пальцы уже почти успевают коснуться многочисленных замысловатых замков на входной двери. Не спрашивает, а утверждает. — Мне нужно отрепетировать кое-что перед… — Давай. — Серёжа даже не даёт договорить, соглашаясь совершенно бездумно. Посещает одна-единственная мысль: «Он всегда был сторонником импровизации. Должно быть, что-то важное?» Привычный рюкзак за спиной немного давит на плечи, и мужчина без промедлений оставляет его где-то в ногах, опускаясь на мягкий пуфик в прихожей. Он не знает, сколько это может занять времени, но помнит, что Билан не любит, когда он задерживается. Но сейчас, кажется, тот попросил сам? Лазарев правда пытается сконцентрироваться и вслушаться в слова, но губы самопроизвольно расплываются в лёгкой улыбке. Диме, на самом-то деле, как раз внимание и нужно — важно, чтобы слушатель был предельно сосредоточен и вникал в сложный текст, но для самого Сергея всё это превращается в самую настоящую пытку. Голос. Его голос. Каждое слово будто пробивает сквозным выстрелом и выталкивает из лёгких весь воздух, не оставляя времени на «подумать». Во рту становится сухо, поэтому остаётся лишь взволнованно сглотнуть этот вязкий ком в горле. Серёжа от его голоса просто сходит с ума. Казалось бы, вот они, десятки песен — просто бери и слушай, сотни вариаций их же с различных концертов, но нет. Это всё не то! Стихи тоже не нравятся — слишком выразительно, и эта манера портит всё впечатление, сбивая любое наваждение и не давая в полной мере погрузиться в глубину этого голоса. На камеру в различных интервью всегда пылкая речь, с ярко выраженными эмоциональными по окраске нотками, сейчас же, в домашней, тихой обстановке… Такая спокойная, почти что умиротворяющая. И заставляющая сжиматься всё внутри одновременно! — Лазарь, всё нормально? — Билан подцепляет его подбородок двумя пальцами и резко поднимает вверх, заставляя заглянуть в свои глаза. — У тебя взгляд какой-то стеклянный. Ты меня слушал вообще? — Нет. Прости, я задумался. — Виновато улыбается, и правда чувствуя некий оттенок вины. Его ведь попросили, а он… В очередной раз увлёкся собственными фантазиями. — И о чём же? — Дима спрашивает с напускной серьёзностью, но уже через мгновение не может не улыбнуться в ответ. — О том, что… Я соскучился жутко, знаешь? — мужчина поднимается с места, не желая находиться в такой ситуации «ниже», и обнимает его крепко, устраивая голову где-то на плече. — Мы сейчас так редко видимся. Когда был последний раз? Две недели назад? Три? — на самом деле, он всё помнит, но, зная отношение ко всему этому партнёра, специально говорит с неким будто бы пренебрежением. — У меня финал «Детского» вот-вот, съёмки клипа и записи песен для нового альбома. Не смотри на меня так, словно я тебе всю жизнь испортил. Ты прекрасно помнишь, что мы не так договаривались. — Билану действительно кажется, что его друг — бедная овечка с лисьим обманом в глазах, но все эти постоянные косяки стерпеть вполне можно. А Лазареву кажется, что Дима повторяет эти слова слишком часто. «У нас договорённость, Серёг, не забывай»; «Между нами секс без обязательств, а не отношения»; «Я тебя, конечно, трахаю, но хотя бы ты не еби мне мозг, а?»; «Мы видимся по мере возможности, хватит канючить». Серёжа нарушает все эти пункты по очереди, один за другим или несколько за раз, потому что скучает, потому что не может, потому что хочет видеть или хотя бы звонить, когда понимает, что если не услышит Билана сейчас — сдохнет от того, как ему херово без него. Но Дима — это вечное «У меня ночная репетиция»; Дима — это «Я сейчас в другом городе, какая встреча?»; Дима — это «Серый, я устал. Завтра». Иногда это «завтра» действительно наступает, а иногда переносится на «послезавтра», «через два дня», а то и вовсе «на следующей неделе, ладно?». Возможно, Лазарев перестал бы писать эти бесконечные сообщения, если бы его хоть раз предупредили о предстоящих планах. Билан нежный и страстный любовник в постели, не бессердечный и после — почти всегда позволяет остаться, заказывает столько еды, что не съесть даже за три дня, и он разрешает пристроить голову на его коленях во время просмотра какого-нибудь сопливого фильма про любовь, которой у них никогда не будет и быть не может, может запустить пятерню в волосы и машинально перебирать короткие пряди, но всё это включено в «функции» ровно до того момента, пока у него есть свободное время. Пока не настигает работа. Работа. Дима всегда ставит её на первое место, из-за неё же они могут не видеться днями и неделями, и в такие моменты Билан может спокойно отключить телефон, не появляясь в сети сутками — это давно в порядке вещей. Можно сказать, что повезло, если не поменяет симку. «Мы артисты, Серёж. Так и должно быть». Сергея всё, в принципе, устраивает, и он считает, что все эти проблески — просто накопившиеся за день эмоции и — он очень старается себя в этом убедить — обыкновенная усталость. Хотя иной раз приходится задумываться, что он что-то делает неправильно, когда переносит из-за встреч со своим всего лишь любовником все свои планы, в то время как Билан находит для него окна среди своих.

***

Две недели проходит, и в какой-то из особо загруженных дней Лазарев случайно узнаёт о том, чему именно Дима в очередной раз отдаёт предпочтение. А ведь обещал встречу! Злится. Конечно, он злится, но молчит, не звонит, не желая и намёка давать, что его это как-то задело. Или, быть может, потому что знает, что Ему просто будет всё равно. Держит всё в себе, как это обычно и бывает, и просто подаёт заявку, регистрируется, засовывает свою обиду куда подальше, потому что она не нужна им обоим. Неприятно, однако терпимо, да и собственные нервы дороже будут. И вот он здесь. Из-под нелепой кепки виднеется недлинная чёлка, капюшон толстовки на голове и тёмные очки — на всякий случай. Сейчас не нужны восторженные слова фанаток, коих здесь будет немало. Сейчас нужен Он, непонятно как здесь оказавшийся и почему-то предпочевший Серёже вот… это. А люди рады, ведь Тотальный диктант сегодня ведёт именно Дима Билан. До боли родной. До тоски. Сергей будет писать его наравне со всеми, и в любой другой раз он был бы рад, что сидит среди обычных людей и остаётся неузнанным, но сейчас мысли занимает совершенно другое. Обида мешается с восхищением по одной и всё той же причине. Голос у Билана переливается какими-то грозовыми проблесками, почти рокотом, а иногда — словно громким мурлыканьем огромного кота. В голове пролетает мысль о Багире — пантере, дрессурой которой занимался Лазарев, — но всего на секунду, а потом снова Он. Текст большой, объёмный, сложный, но сейчас это волнует в последнюю очередь, потому что он доходит до сознания лишь отдельными словами, и написать что-то связное в подобных условиях просто невозможно. Конечно, он старается, но вскоре ловит себя на том, что прямо среди остальных предложений, написанных ровным и аккуратным почерком, проскальзывает что-то странное.

«Заебал, Биланский». «Что ты, блять, наделал». «Почему тебе похуй?» «Ты никогда таким не был».

И пусть подобное он смог бы сказать написать только под алкогольным опьянением, теперь, когда он в очередной раз слышит его рядом, но и близко не имеет возможности даже прикоснуться, это простительно. И непонятно, греется он от присутствия Димы или сгорает. Иногда Серёже надоедает скакать на подобии своей гордости, но разве можно иначе, когда осознаёшь, что ломает именно тот человек, которого хочется считать близким? Который изначально по определению — что-то родное и просто большее, чем кто-либо другой. Для Лазарева тактильный контакт и поцелуи — всё так важно лично и особенно, что порой хочется взвыть, но он лишь чуть крепче сжимает ручку в пальцах и почему-то улыбается. Просто в воображаемом списке фобий истинная нагота собственных эмоций у него стоит на первом месте, и никто никогда не узнает, что эта самая улыбка уже по швам трещит. Кажется, он начинает бредить, ведь хочется быть гораздо ближе, чтобы уткнуться в чужие ключицы и просто дышать, чтобы ладонями под строгую одежду, чтобы слышать чужой яркий смех. Просто Билана слишком много внутри и почти нет снаружи. Просто надоело делать вид, что всё нормально, но иначе он не умеет. У них была своего рода игра, но Серёжа слишком быстро забыл все правила и разучился играть. А ещё он отказывается сдавать все свои листки и всего лишь уходит прочь, но, где поклонники Димы, там и Лазарева узнают, и вот уже приходится снимать все средства «маскировки» и фотографироваться с несколькими людьми просто для галочки. Возможно, он бы не стал этого делать, но Билан сейчас даёт коротенькое интервью на камеру в другом конце коридора и изредка кидает на него свои то ли озлобленные, то ли обеспокоенные взгляды. Не имеет значения. Ровно до того момента, как толпа не рассеивается, и Дима хватает будто бы только этого и ждущего мужчину за локоть. Всегда он хватает за локоть… — Твою мать, ты сдурел? — шипит на ухо он не всегда, но настроение опущено настолько, что как-то всё равно, на что он там злится. — Какого ты вообще сюда припёрся? Серёжа лишь отрицательно качает головой, и Билан в ответ картинно закатывает глаза. Конечно, как он мог забыть, этот придурок беспокоится о неправильно интерпретированных фотографиях, взглядах… И, наверное, ему совсем не приходит в голову мысль о том, как странно выглядит это — известный певец заталкивает другого в одну из свободных аудиторий, громко хлопает дверью и закрывает её на замок. — Ну? Скажешь, что пришёл провериться на грамотность? Будет очень оригинально. — Он смотрит в глубокие глаза напротив, что блестят до какой-то нелепости диким азартом, похожим больше на детское упрямство, и понимает, что совсем не может на него злиться. А вот Лазарев, кажется, может. — Я? Нет, это ты скажи мне, почему ты сюда припёрся на следующий день после финала детского голоса вместо того, чтобы… — он останавливается, запинается в собственных словах и мыслях, и Дима честно ждёт несколько секунд, прежде чем промурлыкать самодовольно: — Вместо того, чтобы что? — безусловно, он уже знает ответ, но предпочитает заставить его сказать это. Чтобы было не повадно нарушать все установленные ранее порядки. — Ты сам знаешь. — Бурчит недовольно в ответ, садится на первую попавшуюся парту, продолжая сверлить его обиженным взглядом. — Ты мог приехать ко мне. Почему если я хочу увидеть тебя, то я должен… В этот момент Билан, уже успевший подойти на расстояние полуметра, опускает свою ладонь на чужое колено и медленно скользит чуть выше, останавливаясь и замирая. Он подавно смог основательно изучить Серёжу, а потому знает, что в подобных ситуациях его могут заткнуть лишь прикосновения. И, пожалуй… — Я скучал по тебе. — Тихий шёпот, и вот губы аккуратно касаются ушной раковины, как только он осторожно продолжает: — Ты странно ведёшь себя в последнее время. Что-то случилось? Расскажи мне, как у тебя дела. Лазарев в самом деле продолжил бы ругаться, но всё это — слова, прикосновения, взгляды — буквально сводит с ума. Все тщательно отсортированные фразы остаются где-то в глотке, а непонятные чувства — поглубже, недалеко от сердца, когда он накрывает ладонь Димы своей и заставляет провести по бедру чуть выше. — Хватит делать вид, что тебе интересно. Я же знаю, что это не так. — Серёжа отводит глаза и взглядом буравит дверь, зная, что Дима продолжит распускать руки, если его не остановить. Да, закрыта, но это так ненадёжно, так… Впрочем, желание сильнее. — Голос. — Что, «Голос»? — он с недоумением смотрит на ту же дверь, но уже через несколько секунд переводит взгляд обратно. — Ну… Ты ведь знаешь. Три «взрослых» и два «детских» позади, а у меня ещё ни одной победы. Это и вправду постепенно перестаёт быть чем-то значимым. Вчера… Ты серьёзно хочешь поговорить об этом сейчас? — Не совсем. Просто… Поговорить. О чём угодно. Я тоже скучал. Иногда он забывает, что Билан, просидевший в кресле наставника вот уже пять сезонов, стал очень наблюдательным в плане человеческих эмоций и научился прекрасно разбираться во всех этих недомолвках. Дима видит, как он отводит взгляд каждый раз, стоит только опалить горячим дыханием ухо, шепча абсолютно любые слова; видит, как он вздрагивает, стоит только начать говорить с ним о чём-то повседневном; видит всё. — Значит, скучал? По этому? — рука незамедлительно накрывает пах и начинает почти неощутимо поглаживать, но Лазареву хватает и этого, чтобы крепко зажмуриться и попытаться податься вперёд, однако Дима опережает его и здесь, хватая за бёдра, и всё тело заливает какое-то ноющее и болезненное возбуждение. Почти обречённое? Но Серёжа молчит, чувствуя, как всего его заливает липкий стыд, когда он осознаёт всю тяжесть своего положения. Он в его руках. И прямо в следующую секунду Билан достаёт из кармана галстук, который постоянно носит с собой, но почему-то не на шее, и надевает его через голову на своего любовника. Следующим прикосновением становится аккуратный поцелуй в висок, и это вполне могло бы сойти за ласку, но полоса ткани становится самым настоящим ошейником, что заставляет Лазарева в очередной раз (который по счёту?) отвести взгляд, но уже через мгновение его втягивают в жадный, собственнический поцелуй, и тогда все остальные чувства перекрываются одним-единственным. — Моему мальчику нравится это? — Дима глухо усмехается, а потом, едва касаясь, проводит ладонью по выпуклой ширинке, срывая с его губ тяжёлый вздох. Дразнит, чёрт, и явно не собирается так просто останавливаться. — Ты так дышал на этом диктанте… Каждую, блять, миллисекунду. Зачем? — Я всегда дышу. Как и ты. И, как все мы, люди. — Билан делает вид, что не понимает, о чём он говорит, и пожимает плечами, стягивая с него толстовку, но не прикасаясь к собственному пиджаку. — Нет. Ты вздыхал так, что я хотел, чтобы ты трахнул меня в той же аудитории. — Удаётся крепко вцепиться пальцами в его одежду, и Сергей незамедлительно пользуется предоставленной возможностью, с шумом выдыхая куда-то в район его шеи. — Ты всегда хочешь этого. — Издевается мужчина. В этот момент Лазарев понимает, что доказывать что-либо ему сейчас бесполезно (впрочем, как и всегда), да и способность описывать собственные мысли адекватно вот-вот пропадёт, а потому он просто решает замолчать и подставить шею под эти поцелуи-укусы. Дима предусмотрительный, понимает всё сам, а потому оставляет засосы всегда низко, на уровне ключиц, чтобы потом не пришлось носить свитера с высоким горлом или вовсе замазывать многочисленные красноватые следы. — Ты хочешь, чтобы я прикоснулся к тебе там? — обычно Билан не разговаривает с ним во время прелюдий, да и самого секса тоже, но сейчас, кажется, они поняли желания друг друга без дополнительных уговоров. — Да. — Серёжа выдыхает на грани слышимости, крепко хватает его за локоть пальцами, которых по ощущениям почти сводит судорогой, и не видит ничего перед глазами. Его голос вызывает слишком яркие эмоции, заставляющие просить. — Пожалуйста… Звук расстёгивающегося ремня бьёт выстрелом рядом с виском, а ширинки — прямо в голову. Дима издевается успокаивает цепочкой поцелуев от уха до подбородка, одновременно оттягивая бельё и высвобождая уже возбуждённый член из ткани. Он игриво касается самыми кончиками пальцев влажной головки, и Лазарев чувствует, что сердце вот-вот разобьётся о грудную клетку — настолько сильны его удары. Крепкие, горячие пальцы обхватывают член у основания и мучительно медленно проводят снизу-вверх. Инстинкт самосохранения царапает по рёбрам, когда Сергей разводит ноги чуть шире, закрывает глаза, и ему так сильно хочется, чтобы Билан никогда не прекращал, что чувствуется острая потребность его остановить. Но вместо этого он лишь отпускает лацканы чужого пиджака (ткань остаётся некрасиво измятой — её хозяин наверняка будет злиться после) и вцепляется пальцами в край стола так сильно, что костяшки немного белеют. — Нравится, что я делаю? — мужчина говорит с придыханием, а когда Лазарев в очередной раз пытается толкнуться в кулак, усмехается и убирает ладонь: — Нет-нет. Потерпи. Дима вновь настойчиво тянет к себе за галстук и сминает губы в быстром поцелуе, прикусывая нижнюю и одновременно обводя пальцем головку, а после скользит вниз, распределяя выступившую смазку по всей длине. Серёжа царапает ногтями дерево парты, стараясь удержаться и при этом найти идеальную опору, чтобы снова попытаться сделать фрикцию в ладонь, но чужие руки крепко удерживают бёдра, не давая сдвинуться с места. — Ты ведь знаешь, что я хочу. — Улыбается, никак не выдавая хоть каких-то других эмоций. Лазарев определённо точно понимает, чего он так отчаянно добивается каждый раз, но так не хочется поддаваться столь легко! Однако Билан знает, как нужно прикасаться, и вот язык неторопливо очерчивает сосок вместе с резким движением пальцев на члене. И Серёжа даёт ему желаемое — стонет в первый раз, и это так жалко и унизительно, что он тут же стонет ещё раз. — Послушный мальчик. — Ладонь начинает двигаться быстрее, а вторая рука всё так же придерживает за бедро, получая полный контроль над ситуацией. Он прогибается в пояснице, зажмуривается, постанывает тихонько и чувствует дикий жар по всему телу. — Открой глаза! — Дима буквально рявкает на него и вновь дёргает за галстук, притягивая к себе и в который уже раз целуя. Конечно, Серёжа любит подобные ласки, но ему сейчас совсем, совсем не до этого! Он больно прикусывает в ответ, за что получает крепко сжавшиеся пальцы на соске и несильно, но приятно-болезненно оттягивающие чувствительную кожу. — Смотри на меня. И попроси. Лазарев презрительно щурится в ответ и поджимает немного опухшие от постоянных поцелуев губы. Ведь знает же, что не любит Серёжа подобного, но всё равно заставляет умолять, унижаться… Дима, словно чувствуя эти мысли, мягко проводит пальцем по всей длине и тут же убирает руку. Никто из них не собирается уступать, потому что оба — упрямцы просто невозможные, и это промедление не заканчивается, вешая в воздухе неприятную паузу. В конце концов Билан лишь вздыхает и делает несколько шагов назад, желая показать своё намерение уйти. А нет. Он действительно уходит — замок уже щёлкает и готов вот-вот открыться, и это бьёт по самолюбию настолько, что вырывается громкое: — Подожди! — Лазарев кусает губу и одними только глазами просит закрыть дверь. Странно, но мужчина его понимает, вновь запирает замок и смотрит издалека заинтересованно, скрестив руки на груди. — Прошу… — М-м-м? Не расслышал. — Конечно, Дима лишь издевается, потому что желания мучить его больше нет, и вот он снова здесь, рядом, вновь целует, но на этот раз мягко и осторожно. И грубо дрочит. Этот контраст настолько яркий, что уже через десяток секунд каждую клеточку тела словно прошибает электричеством, и Серёжа с громким стоном кончает в его кулак, обессилено упираясь лбом в его плечо и замирая. — Я сейчас… — Он вздыхает тяжело, устало поднимает голову, но Билан чистой ладонью давит на его затылок, заставляя вернуться на место. — Потом. Отдохни. — Веки спокойно, устало смыкаются сами, и ещё какое-то время Лазарев мерно дышит ему в шею, в то время как Дима, стараясь его не потревожить, достаёт из кармана пиджака платок и вытирает перепачканные спермой пальцы. Через минуту Сергей вновь делает попытку поцеловать туда, где ткань рубашки соприкасается с разгорячённой кожей, а рука останавливается где-то на внешней стороне бедра, но Билан молча перехватывает его ладонь и переплетает пальцы со своими. Лазарев не знает, что волнует его больше — то, что любовник отказывается получить удовольствие и разрядку или же то, что он делает прямо сейчас — держит его за руку, хотя сам жутко не любит этого. — Что-то не так? — мужчина озадаченно приподнимает голову и пытается найти в чужих глазах ответ на свой вопрос, но встречает лишь привычное тепло. — Тебе же не нравится это. — Зато нравится тебе. — Дима находит в себе силы на лёгкую улыбку, но Серёжу пугает это только больше, и он резко вырывает пальцы из чужих. Пришедший холод неприятно заменяет те горячие прикосновения, а сам мужчина смотрит на него с явным недоверием. — Ты обиделся? — осторожно произносит он. — Да нет же! — Билан коротко смеётся. — Что за странные вопросы у тебя сегодня? Лазареву кажется, что он запутался не только в своём партнёре, но и в самом себе. Он встаёт и начинает натягивать на себя всю разбросанную и немного мятую одежду. Почему-то Дима сейчас думает, что он действительно виноват: в очередной раз не предупредил человека, который глубоко переживает из-за всех этих долговременных расставаний. — Я помню, что неделей ранее обещал тебе провести день после финала вместе. Но мне этот диктант предложили ещё около месяца назад. Я ведь репетировал его ещё перед тобой. — Этого мало? И пусть он не извинится, но нужно сказать что-то ещё! — Я забыл предупредить. Опять. А Серёжа почему-то думает, что всё это поведение непременно что-то значит. И пусть ему кажется, пусть он накрутил себя из-за долгой разлуки, сейчас хватит смелости впервые за всё время прошептать тихое: — Я давно испытываю к тебе больше, чем должен. — Почему-то вдруг до жжения в уголках глаз становится обидно. — Я… — Билан редко не может найти слов, но это ситуация попросту выбивает из колеи. И в этот раз именно он не выдерживает зрительного контакта. Слабость. Слабость, дозволенная ему лишь на несколько мгновений, а потом снова вернуться взглядом и с искоркой в глазах посмотреть на него. — Я попробую позвонить Яне и попросить её перенести все мои дела с ближайших трёх дней. Можем поехать в мой загородный и… Дима замолкает, когда чувствует знакомое тепло рядом. Почему-то раньше он не замечал, но Лазарев обнимается очень крепко и… доверчиво? Несмотря на то, что они только не вытворяют в постели, Серёжа, словно маленький ребёнок, требует постоянного внимания. И пусть Билан навряд ли когда-нибудь скажет ему подобное признание в ответ, Серёжа понимает, что работа для него всегда была на первом месте, и сейчас действительно что-то изменилось.