Империя Лунного Огня

«Однажды меня дефенестрировали», – задумчиво продолжил надиктовывать советник свои мемуары. «Дефе.. что?» – хихикнула Ирис, чуть не свернув локтем стаканчик с лапшой Гладди. «Дефенестрация — акт выбрасывания из окна и мое… двадцать четвертое покушение на меня, точно. Сбросили с двадцать второго этажа отеля на Санрайз-авеню и тут же начали отмечать мою смерть, потому что люди, обычно, не переживают такие падения, и трансформируются в плоские блинчики со страдальческими глазами. Пятьдесят пять метров, знаешь ли… кататравма. Знаешь, наверно, я имел право взять больничный, как скинутый с двадцать второго этажа человек. Но наш любимейший король Ноктис и так на больничном, и мой долг, как его советника, держаться стойко. И я собирался, клянусь! Просто один бокал, на вечеринке в честь собственной смерти. Вся та история была просто хорошей смешной шуткой. Меня вышвырнули из окна двадцать второго этажа, на прощание помахав ручкой. Через две минуты тридцать секунд я опять стоял на том же этаже в дверях, смотрел, как они разливают напитки на вечеринке в честь моей смерти, и попросил бокальчик для себя. Слишком много хотел, понимаю. Бутылка из рук выпала, и по паркету растеклась огнеопасная жидкость. В психушку их доставили в ожогах и истерике. Хорошая шутка: это тоже был не я. Лорд Вайтл курил, и его окурок угодил в лужицу дорогого алкоголя. Не скрою, я смеялся, и до сих пор смеюсь, вспоминая то покушение. На больничном я провел только два дня в своей жизни, скажи спасибо за это Щиту короля после первого покушения. Отравление и больница… знаешь, я не хочу сказать ничего плохого о сексуальных предпочтениях Гладио, потому что он твой брат и я люблю его, но он же таскает с собой наручники двадцать четыре на семь. И приковал меня к батарее, чтобы пролечить». Ирис согласно моргнула: предпочтения старшего брата, которые тот наивно прятал под матрасом кровати, и для неё тоже тайной не были. «Но я не виню его – мой косяк, что ключ удалось свиснуть только на вторые сутки, правда, мой. Хотя он бы и мог обратить больше внимания на мои протесты… в общем, помимо ключа я прихватил его огромный меч в качестве извинения, аккуратно деактивировал оксиметр – эта адская машинка бы заорала при простом отдирании присосок от груди, и свалил обратно во дворец. Выдвинул обвинения. Отрубил головы. И сделал слепок с ключа Гладио, чтобы так глупо больше не ловиться. ... да ты пей, Ирис, пей. А потом пойдем учить Инсомнию веселиться». – Как ты пережил это? – с интересом спросила девушка, стараясь подавить озноб в груди: Игнис в конце концов остался жив, не так ли? Советник откинулся в кресле удобнее и закинул ногу за ногу, поправив пальцами сползшие с носа очки. Он же не чудовище, правда? – Что думаешь сама? Я не умею варпаться и летать... исцелять умею, но вот получаемые при падении повреждения... с такими травмами не выживают. И, – Игнис улыбнулся без улыбки, глаза остались холодными и пристально изучающими выражение лица визави, – я тоже не выжил бы, приземлившийся с двадцать второго этажа... только до асфальта я не долетел. Пролетел всего один этаж и шлепнулся в люльку мойщиков окон, которые ушли на перекур. – Игнис рассмеялся, и на этот раз всем лицом. – Отодрался, зашел в открытое окно и поднялся наверх. Встал в дверях и попросил выпить, так как у меня был действительно тяжелый день и предстоял еще более тяжелый вечер. – Что может быть хуже покушения на убийство? – брови Ирис поползли вверх. – Рассмотрение доклада западного сектора, – предельно ровным и официальным тоном ответил королевский советник Игнис, и королевский летописец Ирис, не удержавшись, фыркнула: действительно, такое рассмотрение стоило двух покушений. «Они уронили алкоголь и облились им. Уронили сигарету, и вспыхнул пожар. Они метались по комнате, крича от боли и ужаса. Я стоял в дверях и смеялся, потому что это смешно: я просто попросил бокал. Я не поджигал их и не обливал. Но запах паленого волоса ни с чем ни спутаешь: они горят. Сжигают себя своими собственными руками. Сами. Они не верили, что я не причем. Они не верили, что я – жив. Они не приближались к двери, в которой стоял смеющийся демон, только носились и горели, натыкаясь на стены и друг друга, в ослеплении боли не видя разницы. Я рассмеялся громче и сделал шаг вперед. Для помощи, каюсь. Иногда давать второй шанс это как давать второй нож тому, кто промахнулся первой, но с Никси сработало. С ними – не очень. Они чуть из окна не повыпрыгивали дальше собственного визга. Я загнал их в дальнюю часть комнаты подальше от окна и двери. Достал телефон и позвонил в скорую. Затем – Леди Лунафрее Нокс Каэлум. Сказал, что опоздаю на собрание. Луна удивилась, ибо не так уж много вещей в мире могут мне помешать. Я сказал правду: на меня было совершено покушение, и теперь убивцы отправляются в психушку с нервными срывами и ожогами, хотя я, Лорд Игнис Ступео Сиенция, и не причем. Леди Лунафрея хмыкнула в трубку: не поверила. Никто бы не поверил, да и я сам себе бы не очень». Игнис разжег на пальцах огонь и секунд на десять замер, медленно моргая и быстро-быстро о чем-то думая, в то время как отблески разведенного на ладони пожара рубиновым ложились на скулы. Ирис помолчала вместе из уважения. – И тем смешнее, потому что – правда, какой бы невероятной она не была. Только ты, Ирис, веришь, потому что летописец короля, и по долгу службы вынуждена верить в пять невероятных вещей за день. Странная работа. Смею надеяться, что ты веришь потому, что знаешь меня. Есть еще один, но он не верит – просто знает, и это – другое. «Леди Лунафрея не сразу поняла, что я серьезен, затем спросила, пытались ли они убить меня и были ли близки в попытках. Я сказал правду: «отправили в полет с двадцать второго этажа». Луна спросила, нужна ли мне её помощь, но я отказался. Тогда она предложила отправить Равуса. Я ничего такого не имею в виду, потому что люблю Равуса, но он знает только два способа решения проблемы: "Убей их сам или позволь мне убить их для тебя". И я не видел, как Равус поможет мне с кучей обожженных, бьющихся в истерике при одном моем виде людей. Я даже не мог исцелить их: попытался к одному приблизиться, так тот чуть из окна не сиганул. Я просто стоял. И смотрел. И больше не смеялся».