Он

      Стоит Чанбину сделать шаг в новую жизнь, как она тут же наполняется криками и стонами, призрением и пониманием, холодом и визгом. Кто-то вскакивает со своих мест, стоит мужчине пройти мимо, кто-то взглядом втаптывает его в землю, кому-то вообще плевать на него, а кто-то лишь шаблонно вздыхает.       Крики не прекращаются ровно до того момента, пока парня не отводят на самый верхний этаж, в самый конец коридора. Именно в этот момент все затыкаются и, словно по приказу, уходят вглубь своих камер. Чанбин настораживается и пытается оглянуться, прочитать по чужим глазам, но ему запрещают и дают шанс осмотреть только койку и новое место жительства, понять систему новой жизни.       — Советую смириться и отплатить за всё содеянное, ты здесь надолго, — хладнокровно чеканит один из надзирателей в то время, как другой смотрит на него с некой насмешкой.       Когда тюремщик уходит, второй кратко повторяет расписание и уже собирается уходить, но вдруг останавливается и сглатывает. По коридору проносится леденящая аура.       — И ещё кое-что: не стоит вести себя слишком опрометчиво и обременительно, окей? Если что-то случится… Если он… Нет, если Чан придет — будь спокоен, — и надзиратель скрывается за углом, как ни в чём не бывало.       Чанбин понятия не имеет, кто такой Чан, и ему, если честно, не очень-то хочется о нём знать. Мужчина всегда действует рассудительно и спокойно относится ко всему неестественному и непривычному. Он спокойно принимает новые правила жизни и столь же спокойно контактирует с незнакомыми людьми. Даже сейчас, когда по помещению распространяется запах хлорки, на языке чувствуется металлический привкус, в воздухе витает холод, а на спине ощущаются… чьи-то касания? Заключённый незамедлительно оборачивается и замечает абсолютную пустоту. У него нет соседей. Нет ничего, что могла бы коснуться его кроме его же тюремной робы. От этого боязно и еще более грустно. Казалось бы, вся ситуация сейчас пиздецки грустная и ни хрена не весёлая. Но Со надеялся хоть на какое-то общение и сожительство, даже если бы оно было самым ужасным за всю историю его жизни — ему казалось, что хуже быть никогда не могло. Но в одиночестве ему правда хуже. Чанбин слишком любит общение, чужой смех и чужие слёзы, для него привычно впитывать чужие проблемы и молчать о своих, привычно быть для кого-то спасением и быть чьим-то личным светом. Сейчас, наверное, свету пора тухнуть.       Нужно просто смириться.       Мужчина садится на край кровати, ударяясь головой о вторую, что находится выше, и противно шипит, стараясь притупить боль. Чанбин трёт ушибленное место, а потом чувствует, как по его ногам вверх ползёт жгучий холод, и через секунду происходит что-то крайне странное, но оно тут же забывается, когда в стенку, что разделяет две камеры, начинают стучать, и оттуда слышится чужой голос, и звучит он до боли страшно, словно за стеной не человек, а чудище, что вылезло из-под земли за грешной душенькой Со. Мужчина за стеной хочет, кажется, назвать своё имя и сказать что-то важное, но один из надзирателей быстро бурчит нечленораздельное предупреждение и все звуки стихают в пустоту.       А потом тишина и темнота. Холода нет, лишь лёгкая прохлада. Тихо, грустно, пусто. Один Чанбин и где-то там, по другою сторону, тюремщики, где-то там люди, что тоже погрязли в этом дерьме. Со одиноко и скучно, но он был готов к этому, был готов к жёсткому матрасу, к слегка влажному помещению, к безысходности и замкнутости.       Чанбин не знает сколько времени он просидел в своих мыслях, не знает сколько раз прокрутил свою жизнь в воспоминаниях. Не знает и узнать ему не дают. Противный звон и чужой голос.       — Мальчики, пора баиньки, — хрюкает один из надзирателей.       Чанбину не принципиально — он ложится и уже хочет вновь окунуться в свои мысли, заснуть по-быстрее, но чувствует глухой удар по бедру. Его глаза резко распахиваются, и заключённый вскакивает, сильно ударяясь о верхний ярус головой. Он в недоумении, боль не чувствуется совсем — лишь тупой шок, а перед мужчиной… Ничего. Пустота. И чьё-то дыхание на ухо: глубокое, спокойное и столь же холодное, как и всё здесь.       — Кто здесь? — шёпотом интересуется брюнет, боясь получить ответ.       В ответ тишина и вновь чужое дыхание на ухо. И Со бы обернулся, по привычке замахнулся, наверняка ударил бы, вот только он сидит впритык к стене и сзади лишь серый бетон. Это всё очень напрягает: до мурашек в ногах и прокушенной губы.       Ощущение холодных пальцев на лодыжке сбивает с толку. Секунда, и вот его уже грубо тащат с кровати. Мгновение — и парень с глухим стуком падает на пол. И опять раздражающая и не менее пугающая тишина.       А потом одеяло вырывается из его ладоней и плавно приземляется обратно на матрас и выравнивается, словно его и не касались.       — Какого?..— у Со в глазах страх и ужас, он действительно боится и канонично-глупо не может и рта раскрыт, чтобы выпустить хоть малейший писк о помощи. Он не понимает во сне он, в реальности или у него слишком реалистичный паралич. Его мысли прерываются, как только он ощущает касание к шее и мимолетом видит пустой блеск чужих печальных глаз перед собой. И всё. Больше ничего.       Мужчина в недоумении, в шоке, он абсолютно не способен здраво среагировать на подобное. Он вскакивает с холодного бетона, почти спотыкаясь о собственные ноги, и уже хочет позвать кого-нибудь из тюремщиков и попросить поменять ему камеру, но чужие ладони проскальзывают под рубаху, опаляют успевшим забыться жгучим холодом, и вновь дыхание в затылок.       — Я уже давно не слышал стук чужого сердца, — шепчут куда-то в кожу, разнося мурашки по всему телу, а Чанбин, кажется, уже и умереть согласен, лишь бы тот, кто сзади, исчез. — Не говоря уже о своём…       Чанбин сглатывает и глаза закрыть боится, смотрит на тот единственный спасательный свет в коридоре, за решеткой. А чужие, очевидно мужские ладони скользят выше и касаются места у сердца, немного сжимают и словно пытаются впитать в себя этот стук, ритм, тепло. И Со чувствует пленящую влагу на затылке, словно касание губ, прерывистый вздох, как от блаженного наслаждения, и он, как дурак, не может отстраниться.       Мужчина интуитивно кладет свою руку поверх чужой и, сам не ожидая этого, сжимает её, а незнакомец слишком резко отстраняется, словно его током прошибает, но руку убрать уже не может — Чанбин держит крепко и целенаправленно.       — Ты чувствуешь меня? Слышишь? — хриплый, почти слезливый стон сзади, и Чанбин опять сглатывает.       — Да, — неуверенно произносят в ответ, и ледяная рука всё же вырывается из захвата, а заключённый на свой страх и риск оборачивается.       И никого не видит.       Тот самый Чан?.. Или всё же паралич.