Rage and the memories

Violated So degraded The show has just begun Dominated By all you hated This will make you ultranumb

“Не убьёшь меня сейчас – и наш бой никогда не будет завершён”. Кто бы знал тогда... Улькиорра не задаётся вопросом, как Куросаки Ичиго очутился в Пустом мире – в их Пустом мире. Так решил Айзен. Очевидно, с ним Эспада станет невыразимо сильней. Улькиорра не пытается объяснить, почему, невзирая на все уставы и иерархии, Куросаки оказался предоставлен себе самому – находясь при Айзене, он в то же время по-прежнему сохранял абсолютную независимость, не подчиняясь и не пытаясь никого подчинить. Без фрасьёнов, без звания и без ранга, он день за днём бесшумно обходил коридоры Лас Ночес, не заговаривая ни с кем и похожий на тень, если, конечно, тень способна оставлять за собой долгий след физически ощутимой рейацу. Улькиорра не желает себе признаваться, но всё же старается избегать Куросаки – точнее, того, чем он обернулся теперь, рогатого демона с неизмеримой силой и совершенно пустыми глазами. Улькиорра не верит в интуицию и предчувствия, но что-то заставляет его держаться подальше. Инстинкт? Память? Страх? Что-то ещё? Не важно. Он упорно старается его избегать. Вот только прятаться всю жизнь невозможно. А предначертанное сложно переиграть. Спустя месяц после перестановок в Эспаде Улькиорра впервые покидает Лас Ночес. Голод уводит его в пустыню. Но чем дальше от замка, тем сильней смутная тревога и тем навязчивей чужое присутствие за спиной. Скверный холодок колет шею, целует в затылок и проскальзывает вдоль позвоночника вниз. Улькиорра обзывает себя параноиком и всё дальше уходит в сонидо. Спустя пять минут и три духовные мили ощущение перерастает в уверенность. Спустя ещё пять секунд шквал рейацу обрушивается на плечи и едва не сбивает с ног. Улькиорра оборачивается. Голод гонит в пески их всех. Вот только он – не все. И Улькиорра, кажется, знает, причину. Жаль, что его это не спасёт. Он едва успевает раскрыть релиз, происходит всё слишком быстро: взрыв рейацу, ослепительно яркий свет, и раскатистый рёв теряется за мощной стеной беснующейся огненной силы. Воздух плавится, жжёт песок, и кажется, даже небо горит. И прямо напротив за маской Пустого горят глаза, нечеловечески злые. От огня и реайцу дышать становится трудно. Сопротивляться этому – бесполезно совсем. Улькиорра слишком хорошо помнит… И всё же… Три церо подряд уходят впустую, не оставив даже царапины. Мурселяго по-прежнему не хватает скорости. Ланса не в силах пробить энергетический щит. От направленного, стрекочущего луча рейацу тот просто отмахивается, ненароком сметая гряду холмов в полумиле на севере. Бесполезно. Разрыв в мощности по-прежнему слишком велик. И всё же… всё же так трудно поверить… Когда демон склоняется над ним, впечатывая спиной в горячий песок бесконечной пустыни, когда огненный поток бьющей через край духовной энергии щекочет лицо, когда цепкие когти смыкаются на предплечьях, пронзая кожу, Улькиорра отчётливо как никогда чувствует, что от страха готов заорать. От нахлынувшей злости он смыкает зубы и заставляет себя смотреть вверх – прямо на эту рогатую тварь, жадно принюхивающуюся к его запаху и теплу. К его телу. К тому последнему, единственному доказательству, что Улькиорра Шиффер, Четвёртый Эспада, всё ещё существует и всё ещё жив, пусть даже в мире Пустых. Именно в мире Пустых… Демон вгрызается ему в плечо, насквозь прокусывая ключицу. Четвёртый зажмуривается. Он не чувствует боли. Не слышит рычания. Забывает про страх. Вдоль позвоночника остро прокатывается отвращение. Это не честная битва – за жизнь, принципы, свободу или доказательство силы. Это не поражение в схватке, где противник оказался умнее, мощнее или удачливее тебя. Это не честный бой. Это всего лишь стычка пустого с пустым. И только. Один пустой сожрал другого пустого. И ничего больше. Никто и не вспомнит, что для Куросаки… для этого существа – даже не нашлось места в Эспаде, он так и остался вне ранга, вне группы, вне измеримых источников силы и мастерства. Никто и не вспомнит… разве что посмеются. Это не бой. И это даже не поражение… Это постыдно, унизительно и недостойно арранкара Эспады. Это… Это… …крах. — Уль… Тихий и страшный, свистящий выдох над ухом. — Уль… ки… ор-ра. Это существо приподнимается на жёстких, подрагивающих руках – и в прорезях маски, забрызганной кровью, Улькиорра видит когда-то странно знакомый, а теперь давно позабытый взгляд. В нём – тьма и свет, и алая ярость мешается с белым ужасом. А ещё в нём – жизнь. И голос – гулкий, тяжёлый и страшный, как скрежет костей о стекло. — БЕГИ. Дыхание перехватывает, и тело само собой подбирается, точно готовясь к броску, или, скорее, к бегству. Улькиорре кажется, что от острых, металлических всплесков рейацу его искорёжит, сломает и вывернет наизнанку, и сам он станет живым – как когда-то давно, на крышах башен Лас Ночес временный шинигами превратился в Пустого. Улькиорра знает: надо бежать и бежать немедленно – прицелиться в шею, отбросить назад и уйти в сонидо – и это единственный способ спастись. Можно сколько угодно рассказывать сказки про честь и отвагу, но героев здесь нет: страх быть сожранным в Пустом мире сильнее их всех. И нет права на ошибку, нет времени на сомнения, и нет ни единой секунды на новый удар. Улькиорра поднимает руку… Свет. Церо бьёт по касательной. …жёлто-зелёный луч, черкнув вдоль скулы, сбивает часть маски и левый рог. Как в замедленной съёмке Улькиорра смотрит на расширенные, светлеющие глаза и распадающиеся осколки, в крови и ярко-алых штрихах. И отчего-то вдруг кажется: это самое красивое зрелище, что ему доводилось видеть. Время медленно останавливается, скручивается в спираль, а потом свивается дымными кольцами. Улькиорра морщится. Вслед за осыпавшейся маской в густую, застывшую тишину просачивается боль от кровоточащей раны – и вместе с ней тихое, подрагивающее: — Это… сделал я?.. Идиотский вопрос – вокруг них никого на десятки и сотни духовных миль – но Улькиорра молчит не поэтому. Захваченный терпким, пугающим чувством замкнувшейся в круг истории, он что есть сил старается не представлять, чем всё окончится в этот раз. Он слишком хорошо помнит финал. И всё же… — Почему?.. — за тяжёлым дыханием вопрос различается едва уловимым шёпотом. Молчание. В уголках губ Улькиорры проскальзывает не улыбка даже – её бледная тень: — Ты же не хотел победить так. Куросаки дёргается и, прищурив глаза, так пристально всматривается в его лицо, что Улькиорра понимает – теперь и он тоже вспомнил. И не успевая опомниться, спрашивает сам: — А как ты хотел? И опять тишина. И опять Куросаки дышит рвано, и часто, и судорожно; пробегает глазами по его лицу, часто моргает, размыкает пересохшие губы… Вдруг зажмуривается, как от боли, склонив голову вниз: — Нет!.. — и ломается звук, крошится в ушах колотыми стёклами, прокатывается по коже металлическим скрежетом: — Не поддамся!.. — и теряясь за рыком: — Не… исчезай… Воздух вокруг взрывается яростным огненным маревом. Улькиорра не знает, что ещё можно сделать, как это прекратить. Он неотрывно вглядывается в него, в сведённые брови, в глаза, наливающиеся темнотой и безумием, ловит вспышки рейацу… и каким-то животным чутьём угадывает оставшийся ход. Здоровой рукой он обхватывает его за шею и тянет вниз, на себя, и целует, и жёстко, и жадно, и долго, перекрывая дыхание. Тот хрипло рычит ему в рот; вибрируют, множатся отзвуки, и Улькиорре кажется, он не успел, но тут рык неуловимо обращается в стон. Чужая энергия как будто надламывается, и вот уже тот целует в ответ, и запалено дышит, и щекочет ключицы отросшими прядями. Оторвавшись от губ, приникает к шее, ведёт губами вдоль вены и вниз, жжёт дыханием и рейацу, слизывает с ключицы дорожки густой, пульсирующей крови. Машинально, по привычке всё отмечать, Улькиорра чувствует, как знакомое тонкое покалывание на миг сковывает прокушенную ключицу – регенерация, усиленная чужой рейацу, проходит на порядок быстрей. А тот вдруг снова точно ломается: рычит, хрипло, низко, раскатисто, и жадно облизывает ключицу, и зарывается когтями в песок, и Улькиорра слышит голод – тот голод, который ни с чем не спутать. Но жребий брошен, и обратного пути уже нет, Улькиорра тянет его к себе, запуская пальцы в рыжие волосы; ему теперь всё равно, что будет после, – он хочет только одно: узнать, какой он на вкус, живой. Как в бреду, в ярких сполохах духовной энергии, Четвёртый ловит его губы своими и слышит забытое, старое, призрачное… Он пахнет дождём, водой; он на вкус как вода!.. Не бывает воды в пустыне… Была кровь, реки крови, но только не дождь… а он весь как дождь. Как стремительный, шумный дождь. И Улькиорра захлебывается, тонет в нём, и откидывает голову, жадно глотая воздух; а тот приникает к шее и целует, целует, целует, прижимаясь тесней… И внутрь, и стоны, и боль, и бешеное желание… Движения, жадные касания губ и пальцы в разметавшихся волосах. Ладонями, когтями – по спине, по рукам, в кровь, со всей силы – только бы ближе, сильнее, ещё сильнее!.. Улькиорра гнётся, хлопая крыльями по песку, тянет к себе и подаётся к нему. Тот всё жёстче, быстрее, и судорожней, и жарче, рыжей гривой колюче касаясь плеч. Когти, клыки, рога, крылья – они как звери. Они звери и есть. Уже на краю, Улькиорра, в последний раз прогибаясь всем телом, сам рычит, вцепляясь в него, и, чувствуя колкие, горячие судороги развязки, ещё успевает услышать стон и похожий, хрипатый придушенный рык… А потом всё исчезает, словно проваливаясь в песок этой бесконечной, ненавистной пустыни. В мёртвом небе Пустого мира начинают медленно проступать тусклые вереницы звёзд. Улькиорра смотрит вверх и ничего не видит, полностью растворяясь в единственном, удивительном ощущении – в тяжести чужого, какого-то слишком тонкого тела, упавшего на него. А ветер щекочет кожу остывающими песчинками, и хриплое дыхание оседает на шее, тяжко и гулко стучит под рёбрами… и где-то на самом краю видимости, правее и ниже, на фоне чернильного неба неверным, кривым полумесяцем белеет единственный рог. Маска. Теперь такая же, как его. Улькиорра закрывает глаза. Спустя несколько невозможно тягучих мгновений всё же решается: — Это был ты… Ичиго. Ритм чужого сердца и волны рейацу не сбиваются ни на долю секунды. Пальцы Четвёртого снова начинают подрагивать и холодеть. Когда он уже не может справиться с голосом и повторить свой вопрос, Куросаки осторожно поднимается на локтях, мазнув рыжей кистью вдоль уха, и помедлив, долго, пристально посмотрев, чуть заметно кивает ему. Его взгляд усталый и ясный, и в то же время немножко шальной. — Да. Это был я.