солнце и тьма - прекрасная пара.

***

«Все так бурно отреагировали на то, что мы уходим, что мы постепенно решили не очень-то и уходить.»

      Сбор решили начать незамедлительно. Алма Перегрин велела собрать всех в гостиной Горацию, как самому разумному из детей. Странные быстро подтянулись, ведь по важному вызову их директрисы никто не смел перечить ей или опаздывать; все знали, чем это может кончится. Даже Енох, который, казалось бы, самый своенравный из всех детей, и то, он присутствовал на этом сборище буквально на пороге, облокотившись об дверной косяк. Мисс Перегрин, дожидаясь пока все рассядутся, стояла посередине комнаты. Пайнсы старались пристроиться ближе всех к Птице. Когда все были готовы выслушать информацию, которую сообщали на этом срочном собрании, мисс Перегрин начала: — Дети. Послушайте меня внимательно, это очень важно. Нам надо уехать из нашей петли, оставаться здесь будет очень опасным действием.       Все вокруг ахнули. Джейк, который сидел рядом с Диппером, покрепче сжал руку своего соседа. Оливия пискнула: — Но что же случилось? — Нам угрожает опасность, — сурово посмотрела на воспитанницу имбрина. — Пустоты приближаются к нашему дому. Кроме того, другие злые люди тоже хотят напасть на нас, — тут она перевела взгляд на Пайнсов, но тут же отвернулась. — Вам следует собраться до одной четвертой одиннадцатого часа ночи. В двенадцать мы покинем петлю, и настанет четвертое сентября. Поэтому, собираем все необходимые вещи, берём оружие и продовольствие быстро и чётко. А теперь, марш собираться!       Дети тут же подскочили со своих мест и бросились к дверям. Первыми выбежали младшие, затем Эмма с Горацием, близнецы Рама и Ха, Диппер и Джейкоб, Оливия и лишь последней вышла Мэйбл. Но не успела она выйти, как её схватили за предплечье и отвели в сторону. — Черт возьми, Пайнс, что происходит? — Енох старался посмотреть в глаза девушки, которая была ниже его на целых две головы, наклоняясь к ней, но не так близко, а последняя нарочно опускала взгляд все ниже, рассматривая носки своих чёрных туфель. — Скажешь всё-таки что-нибудь или нет? — Нет, я не обязана отчитываться перед тобой! — она вырвала свою руку из его цепкой хватки, поспешила вперед и не разворачиваясь, произнесла: — А если пристанешь ещё раз — вмажу, что мало не покажется! — и засверкала пятками.

***

      Собирались все очень быстро и слаженно. Для каждого из странных детей нашёлся отдельный чемодан, поэтому все решили взять все свои вещи. Клэр и Бронвин старались уложить свои игрушки ровно, но получалось, что просто впихивали их; Эмма укладывала одежду, мальчики брали оружие, Гораций с Фионой занимались припасами временного продовольствия. Для всех находилось дело, никто не сидел просто так. Вскоре от внутреннего убранства дома почти ничего не осталось, кроме крупногабаритной мебели, вроде кроватей, шкафов и кухни. Стены были голы, в библиотеке с полок исчезли все книги. К одиннадцати часам все были готовы. Чемоданы стояли перед дверью, а все собрались в гостиной, в последний раз прощаясь с домом. Некоторые из детей откровенно плакали, ведь столько лет провели здесь; столько их воспоминаний осталось здесь, а теперь они теряют его. В зал вошла мисс Перегрин и сообщила: — Дети, как бы вам не было грустно уезжать из нашего дорогого дома, сделать это всё-таки придется. Прощайтесь с ним, скоро мы должны развязать петлю. Нас ждет путешествие в другую петлю, — хоть Птица и старалась говорить спокойно и весело, поддерживая дух детей, её голос все равно дрожал, выдавая переживания и грусть. Все вокруг тоже притихли, если не всхлипывали; многие не хотели уезжать.       Пришло двенадцать часов. Все вышли на улицу, прихватив чемоданы, встали на большом расстоянии от дома. Девчонки плакали друг у друга на плечах, ведь странные знали, какая судьба будет у их дома. Вдалеке послышались звуки приближающихся самолетов. Мисс Перегрин поставила пластинку на граммофон, заиграла детская песенка тех лет. А к Дому странных приблизился самолет. Он скинул свою злосчастную бомбу прямо в центр крыши, и в ту же секунду раздался оглушительный взрыв. Огонь вспыхнул везде, и быстро распространился по всему дому. Стёкла треснули, крыша обвалилась под напором огня. Петля закрывалась: снова настало розовое утро, безоблачный день, оранжевый закат и снова ночь, самолет и пожар. Оставшиеся на улице странные дети с тоской наблюдали за закрытием петли и разгорающимся пожаром на их родном доме. Мисс Перегрин вовсе опустила взгляд и шмыгнула носом. Эмма шепнула Мэйбл на ухо, почти что произнесла губами: — Это она из-за Виктора.       Брат Бронвин остался там. Он, а вернее, его тело сгорело вместе с домом. — Ну что же, вот и все, — с тоской произнес Гораций. Все остальные загробно молчали, но эту грусть прервала Птица: — Пойдемте, дети, петля находится недалеко: нам опасно оставаться здесь, мы слишком уязвимы для внешнего мира.       И правда, путь был не слишком далеким: всего-то странные обогнули деревеньку Кэрнхолм, прошли через ущелье, небольшие скалы и вышли на поляну, укрытую снаружи чащей. Посредине этой поляны стоял большой дом: он выглядел пустым, но был очень ухоженным. — Имбрины ухаживают и за запасными петлями, чтобы они не развязались и чтобы здесь был порядок, но делать стараются это удаленно, — пояснила мисс Перегрин на любопытный вопрос Диппера.       Странные дошли до своего места назначения. Это был их новый дом. — Как раз вовремя, — сказала Алма. На ее часах показывало ровно три часа ночи. Вокруг все было тихим и спокойным, военные самолеты, очевидно, не добрались сюда. Имбрина осуществила перезапуск петли, опять прокрутились события 23 июля. Снова настала ночь. — Все, теперь мы спокойны. А сейчас — все марш в дом!       Дети послушались указания директрисы и вошли в новый дом. Младшие сразу заахали и заохали, старшие скептично оценили внутреннее убранство дома. Сам домик был трехэтажным, как и прошлый, у него был погреб и чердак (было видно по окошкам снаружи). Сада перед домом не было, чему Фиона очень обрадовалась — будет где фантазии простору! На первом этаже, который все успели оглядеть, была небольшая кухонька, столовая, просторная гостиная, две спальни, ванны и вход в погреб. Естественно, первым делом решились собраться в гостиной. Руководила всем этим мисс Перегрин, она же и говорила своим воспитанникам: — Дети, слушайте внимательно! На время вы поселитесь вместе с другими, пока мы не разберем вещи и не уберёмся в других спальнях. А их тут мало — поэтому такие порядки. На первом этаже буду жить пока что я, Эмма и Оливия и Рама и Ха. — Мисс Перегрин, но я бы могла… — было начала Олив, но имбрина прервала ее: — Мисс Элефанта, мистер О’Коннор тогда спать вообще не будет, если вы поселитесь рядом с ним.       Щёки Оливии приняли пунцовый окрас; все вокруг прыснули от смеха, даже Енох улыбнулся уголками губ. — Хорошо, разобрались. На втором этаже будут жить Гораций и Хью, Бронвин, Клэр и Фиона, Диппер и Джейкоб, и, на третьем всего лишь одна спальня, поэтому там будут жить Мэйбл и Енох. — Но мисс Перегрин, я не могу жить с ней! — возразил некромант. — И я тоже! — вопила Мэйбл. — Молчать! — скомандовала директриса, но потом смягчила интонацию. — Это же на время, дети. Потом мы вас, конечно же, переселим в другие комнаты.       Оба были не в восторге от вынужденного соседства; парень и девушка, злобно зыркнув друг на друга, подхватили свои вещи и пошли на верх. Остальные же обрадовавшись такому исходу, сами стали уходить по своим выделенным комнатам.

***

      Их комната была в дальнем углу третьего этажа. Отделана она была деревянными скрипящими половицами, сверху были тканевые тёмно-зеленые обои с тиснением в виде маленьких светлых маргариток. В комнате было два больших окна в пол, занавешенных вискозными бордовыми шторами, две армейские кровати настоящего военного времени, два больших платяных шкафа, покрытых мелкой пылью, деревянный письменный стол и три лампы, поставленных по разным углам комнаты. — Ну что, Пайнс, — сказал Енох, разбирая свои вещи, — теперь ты не имеешь права «вмазывать» мне. — О-о, ещё как имею, — хмыкнула Мэйбл, присаживаясь на кровать. Она была деревянной и довольно-таки старенькой: под местом, где сидела Мэй не было доски, поэтому с визгом девушка провалилась вовнутрь. О’Коннор развернулся на крик девушки и только рассмеялся на нелепую позу Пайнс, на растрёпанные волосы и сердитое выражение лица. Её безуспешные попытки вылезти из, казалось бы, такой простой западни, только веселили Еноха, но он всё равно подошел к ней и протянул Мэйбл руку. Та приняла её, приподнимаясь из дыры. — И как только такие дурынды вмазать еще могут… — прокомментировал О’Коннор, уходя обратно к своему делу. — Эй, я вообще-то всё слышу! — обиженно воскликнула Мэй. На этом их разговоры и окончились.

***

«Будет время, и над взрывом веток, листьев и травы ты не справишься с порывом сумасшедшей головы. И не плакать. Не смеяться. только слушать. Тишина. И губами вновь касаться глаз как звёзд. А ночь нежна.»

      Ночь снова пришла внезапно. Весь день странные обустраивались в новом доме, изучая и исследуя его, этого лабиринтного гиганта. В самом деле, здесь было много комнат и такое же множество коридоров и дверей, как в обыкновенном ужастике, думалось более современным детишкам. Но покровы ночи определили своё — пора было отложить дневные заботы и лечь отдыхать. Так сделали многие — но не они.       Из окна проникал приятный освежающий воздух. Вот она — летняя ночная благодать!.. Небо было ясным и звёздным, вдалеке сиял бледный месяц. Кроны приветливо шуршали рядом с окном, веточки словно просились в окно, заглядывая, что происходит в комнате за стеклом. Проникали и лесные ароматы, доносящиеся с опушки; это было плюсом — жить в лесу. И по-летнему было тепло, так хорошо, что никаких печей и не надо было, даже ветер словно был зефирным. Восхитительно было смотреть на сию прекрасную ночь, прекрасную погоду, прекрасную благодать, что украшала эту нежную ночь, и, ох, что же могло быть восхитительней, чем все эти чудесные ночи?..       Мэйбл не спится. Она сидит одна в комнате, босая, растрепанная и одновременно вдохновленная; не буду спать всю ночь, думалось ей, встречу этот рассвет, новый рассвет на новом месте, который я уже не видела месяцы, а может, и годы, а потом и спать лягу — теперь-то нам ничего не угрожает, всё хорошо. Мэй было хорошо, она думала обо всех, о маме и папе, о брате и дядях, о странных детях и мисс Перегрин, старых знакомых и даже о кое-ком другом. Что-то странное тешилось и резвилось в груди, но Пайнс списывала это лишь на радости и возбуждение от смены обстановки; может быть, её дурманила эта ночь. Но она явно не хотела ложиться спать. Сердце чуяло, сейчас будет интересно. Возможно, она не только владеет снами, но еще и интуицией. В комнату вошел её сожитель, как обыкновенно, торопливый и немного угрюмый, но такой же язвительный и колкий. Самая настоящая тьма. Он оглядел Мэйбл опять же, своим непроницательным саркастичным взглядом и ничего не сказал; лишь прошел на свою половину комнаты, хотя сама их комната большой и не была. Так, маленькая уютная «ноздря», как называют их в более современном мире. Любое действие не скроется от глаз соседа, и делать что-то секретное здесь никак не получалось. — Решила всю ночь не спать? — Тебе-то какое дело? — ответила Мэйбл, уже сама смиряя О’Коннора холодным взглядом. Клин клином, как говорится. — Да нет, просто спрашиваю. На будущее — помешаешь спать, мигом выселю из комнаты на коридорный пол, — но Енох не шёл в свою кровать; ему просто нравилось болтать и пререкаться с Пайнс. — Если бы все так было легко, Енох, — хмыкнула весело Мэйбл. — От мисс Перегрин это не скроется, а она имеет здесь большую власть, чем ты.       Тут уже девушка осадила юношу, ведь она, несомненно, была права. Очередная ругань не укрылась бы от Птицы. Так почему бы не пойти обратным путем? — В кои-то веки, — протянул парень, — ты всё же права. Но отступать я всё равно не собираюсь. — Я тоже, — усмехнулась Мэй. Ну нет, она же просто дразнится, подумал Енох, эта девчонка! Она так любого с ума сведет.       Девочка поднялась со своей кровати и потянулась к дальнему чемодану, стоявшему в самом углу под кроватью. Он был массивным и старым, совсем не из её времени. — Что это? — Енох уже заинтересовался этим предметом. Что же такое могла пронести Пайнс сюда?       Мэйбл не ответила, лишь многозначительно взглянув на О’Коннора; спустя некоторое время на письменном столе теперь устроился граммофон, а вместе с ним несколько современных, но уже заношенных пластинок. — Мне его разрешила взять мисс Перегрин, на время так. А пластинки — лично мои. — объяснила наконец Мэйбл, рассматривая надписи на виниле. Поставив нежную инди-мелодию из рок-оперы, девушка взглянула на своего соседа и промурлыкала: — Может станцуем? — Не откажусь.       Ответ Еноха, конечно же, безусловно поразил Мэйбл, но виду она не подала. Странным было его согласие — несколько месяцев подколов, саркастичных шуточек, ядовитых фраз и ругательств, и тут внезапная мягкая сторона, и такое фамильярное «Не откажусь». Но тем не менее, она мягко опустила свои руки ему на плечи, а он — на её талию, и двое закружились в прекрасной тихой ночной мелодии.*

Isn’t a lovely night? And so alive With fireflies Providing us their holy light…

      Такт за тактом, движение за движением. Эту пару было просто не разъединить, сама ночь ниспослала эту благодать летнего сумасшествия и свежего воздуха, запаха лип и полевых цветов, сильно дурманящих голову.

And here we died our little deaths And we were left to catch our breaths So swiftly lifting from our chests And isn’t a lovely way, We got in from our play Isn’t it, babe? A sweet, little baby…

      Наконец, последние слова женского и мужского голосов, и эта же страстная любовная тема только инструментально, но такая нежная, что все то, что было месяцы назад забывалось, как будто и не было этого на самом деле. Мэйбл прижалась ближе к своему партнёру; опустив голову на его грудную клетку, она отчётливо слышала его ровное спокойное биение холодного сердца. Еноху же казалось, что все было как раз наоборот. — Это же ведь сон, правда? — спросила Мэйбл, мимолетом смотря в окно, на толкающуюся внутрь ветку липы. — Хотелось бы, Пайнс, хотелось бы, — в тон ей ответил О’Коннор, тоже задумавшись о чём-то своем. Он был совсем не против таких открытых движений со стороны Мэйбл. «Мне даже нравится», — говорил он себе, когда думал: почему же не отпрянет, не уйдет и опять не встушуется. Следом ещё танец, ещё один и ещё; на этот раз был твист семидесятых, и пара как могла хохотала от души, пытаясь выделать правильные движения и закружиться в этом лихом танце.       Последняя мелодия, наконец, завершилась торжественным аккордом и уходящим в даль звуком последней ноты песни. Мэй, как ни странно, рассмеялась, отошла от юноши, и пригладив рукой волосы, произнесла: — Было весело. Я так устала… — Ну так ложись, — просто ответил О’Коннор. С девушкой ему было тепло и уютно, общаться в типичной холодной манере больше нисколько не хотелось. Перед мутными глазами от уставшего организма Мэйбл и не увидела, как легла на кровать Еноха; рассудок совсем затуманился, и она лишь спокойно пробубнила, засопев через нос: — Спокойной ночи, Енох.       Он тоже пристроился рядом с ней. В конце концов, свои позиции с этого постельного места он не сдавал. Девушка уже мирно сопела, когда парень, накрыв их обоих одеялом, прошептал ей на ухо: — Спокойной ночи, Мэйбл.

***

      Эта ночь и впрямь была чудесной. Все несбыточное свершилось в этот раз. Освежающий прохладный ветерок проникал в окно, звёзды сияли ярче всех свеч и фонарей, листья шумели в такт направляющему ветру, и двое уснули рядом друг с другом, и ничего не было более прекрасным, чем их ровное синхронное дыхание, сбитые чувства, и покрасневшие от бурной ночной жизни щеки. Лишь под утро один из них проснулся, и обнаружил у себя под боком своего соседа. Енох улыбнулся на вид сопящей Мэйбл, натянул на их двоих одеяло побольше, ведь утром было уже прохладней, чем тёплой ночью, и снова пристроился поудобнее, чтобы опять провалиться в сладкую дрёму приятного рассвета. Мэйбл все же встретила рассвет — однако, не одна.       Енох и не думал, что станет таким нежным. Странно это было — до этого он никогда не чувствовал этого тянущего чувства в груди. Возможно, этим и было… Нет-нет, это бы было совершенно глупым и несуразным. Он думал, что никогда такого не будет, и он проведет еще одну сотню лет в сплошном одиночестве, но кто же знал, что солнце и тьма — такая прекрасная любовная пара?

«И, черт возьми, Пайнс — что же ты делаешь со мной?..»