Во имя весны

      Солнце уже клонилось к закату, и мягкие вечерние сумерки медленно заполняли горницу. Осторожно выглядывая из углов, выбираясь из-под лавок, они тихонечко, на цыпочках, пробирались к столу, за которым сидели четверо мужчин. Хоть и негоже незваными чужие речи слушать, да больно уж любопытно сумеркам, что за люди собрались! Битый час толкуют о чём-то, а договориться всё не могут. Хорошо в горнице, уютно. Пахнет хлебом и медвяными травами. В «красном» углу сноп житный, сухоцветом да лентами украшенный — сразу видно, не лодыри здесь живут! Бросая светлые блики на Солнечный Лик, потрескивает маленькая лампадка, а внизу на лавке дремлет рыжая, с подпалинами, кошка. Добротный стол в центре комнаты красуется вышивкой, что по скатерти полотняной бежит. И люди за столом степенные, уважаемые. Старшему из мужчин было уже за шестьдесят: седые волосы кожаным ремешком подвязаны, густая белая борода на рубашку вышитую спускается. Глаза мудрые, печальные. Голубые; по молодым летам их с небом весенним сравнивали — да вот беда, упорхнула весна птицей певчею, а следом за нею и глаза потускнели. Нет в них больше задора молодецкого, летней удали, осенней радости: поблёкла синева, водою растеклась; осторожными глаза стали, подозрительными. Как тут Никиту Гордеича, старосту деревенского, не узнать? Рядом отец Тимофей — священник в белой рясе, на груди свят-круг золотой. Этот помоложе, но в некогда чёрных волосах тоже седина сквозит, из-за чего порой кажется, что голова его инеем укрыта. Надёжен тот иней — не весёлый озорник, что серебристой шалью весь мир укутывает; сверкнёт на солнце, подмигнёт на прощание, знай, мол, наших! — и растает без следа. Нет, иней, что у Тимофея в волосах, до самого лета в лесной чащобе встретить можно — лохматый он, серый, прижимистый: «то моё, и это моё же». Лицо у священника вытянутое, нос прямой, с маленькой горбинкой, а бледные тонкие губы всё время плотно сжаты, как будто жрец солнца чем-то недоволен. Уважают его сумерки и побаиваются: Жрец Солнца, вестник божьей воли! Напротив него кузнец Василий — этого сразу по ручищам угадать можно! Кулаки такие, что и молот не нужен. Лицо у кузнеца широкое, доброе; девки шутят, что на медведя Василий похож, а всё равно за ним бегают, как мёдом намазано. Может, и правда, медведь-перевёртыш? Но сегодня морщины бегут по его челу — озадачен кузнец. Четвёртого — Матвея — сумерки знали хорошо. Что ж там знать, то? Хозяйский сын, высокий, пригожий, руки работящие. Русы волосы под горшок, по-новому остриг, обувку ладную справил — не лапти лыковые, настоящие башмаки! Хозяйку б ему в дом привести, ан-нет, не хочет. Годков двадцать стукнуло, а до сих пор бобылём ходит. Всё к Марфе Искуснице ластится, а та — ни в какую! Правду, что ли бают, что ведьма? Страсть, как знать хочется! Но свечка, зажжённая Матвеем, разгоняет сумерки по углам, и приходится им затаиться до следующего раза. Тихонечко…

***

Староста с надеждой посмотрел на Матвея: — Ну что, говорил ты с ведьмой? — Это с Марфой-то? — зарделся парень. — А у нас что, ещё где-то ведьма имеется? — Ну как, Авдотья-Швея, Перепелиха, да и матушка ваша, Гордеич, при всём уважении — ведьма ещё та! Старосту слегка передёрнуло, но жрец укоризненно покачал головой. — То просто бабы характеру злобливого, им до ведьмы — как до столицы раком. А мы тебя серьёзно спрашиваем — сам беду нашу ведаешь. Почитай, целый месяц уже княжьи люди ведьму ищут! Воевода приказал всех подозрительных баб в холодную запереть, грозился князю доложить, а где я ему холодную найду? Чай, не столица! — У нас на всё село одна яма — и та припасами на зиму заполнена! — проворчал староста, — Нет, говорит, убирай мясо, выноси копчения, а подозреваемые пусть под замком сидят! И невдомёк дурачине, что спортится! Чем ему вепрятина копчёная не угодила? Василий, вот ты — любишь ведь мясо? Любишь, сам знаю! А ты, Тимофей? Вот ты, объясни мне, как жрец: чем Солнцу мясо не понравилось? Где Солнце, а где колбаски с салом?! — И не говорите, Никита Гордеич… Еле сумел убедить воеводу, что Круг святой ведьму из села не выпустит. Пока тот круг нарисовал, все руки малиной исколол! Кто знал, что у Марфы за домом такие заросли? А эта… сидела в доме и хохотала, небось! — проворчал Тимофей и со значением покосился на парня. Матвей вздохнул. Как наяву, ему пригрезился белый домик ведьмы, красной черепицею покрытый. Оранжевая россыпь чернобривцев, лёгкий аромат мелиссы и мяты в саду. Яблони, что от плодов к земле клонятся. И статная красавица с огненно-рыжими волосами. Ах, Марфа-Искусница, Огнём поцелованная! Всем хороша девка, даром, что ведьма. Вся деревня ею гордилась: у других-то ведьмы какие? Костяная нога или кикимора болотная. А то и вовсе — пшик, название одно! Наша получше будет. Молодая (всего — то лет двести ей), умница, красавица, хозяюшка. Сватов бы к ней заслать, так не примет: ведьмиными уставами запрещено. Свободны ведьмы от законов людских — кого сердце выбирает, с тем и любится. А остынет жар — уйдёт, не обернётся. Одна радость, что не только Матвей за нею ходит. По слухам, даже отец Тимофей не устоял… Почитай, половина села по Марфе украдкою вздыхает, но бабы к ней не ревнуют: знают, не чета местные мужики ведьме. А мечтать, оно не вредно. На и то ведьма, знать. Матвею не слишком хотелось рассказывать о свидании с ведьмой, но делать нечего: обчество требует. — Ну что… Пошёл я к Марфе. Так и так, говорю: выручай! Приехал княжий посланец, воеводу со стражей привёз — истребить ведьму требует. А иначе он всю деревню мечу предаст! — А она? — А что она? Пожала плечами и говорит: ну, истребляйте, коли надобно! — А ты? — А что я? Тебя истребишь, говорю. — А она? — Смеялась долго… — Истинно глаголет, — кивнул староста. — В прошлый раз её пять раз в костёр бросали. Три стога сена извели, дров берёзовых целую поленницу, хвороста воз, даже уголь пробовали — а ей хоть бы хны! Посадника местного чуть кондратий не хватил — такие расходы! Нет, друзья мои, что хотите делайте, но палить её я в этот раз не дам. — А мож, утопим её? — предложил кузнец. Священник тяжело вздохнул и кислым взглядом посмотрел на Василия. — А смысл? Сказано в Писании, что бабу, в ворожбе обвиняемую, надобно связать и бросить в реку. Невиновная утонет, а ведьма выплывет невредимой. — Ну? — обрадовался автор идеи. — Баранки гну! Мы и так знаем, что ведьма она. — Так пусть притворится, что утонула! — Не притворится. Она холодную воду не любит. — Могла бы и потерпеть ради общего блага, — проворчал староста. Священник печально вздохнул и достал из-под стола бутыль вина. Как по волшебству, на столе появились глиняные кружки и закуска, доставленные расторопным Матвеем. Перчёное сало, малосольные огурчики и колечко жареной колбасы; а ещё свежий хлеб и миска пареного гороха, приправленного маслом и чесноком. Отец Тимофей разлил вино, причём Матвею почему-то кружки не досталось, и староста поставил перед ним кувшин молока. — Выпьем! Может, хоть так чего придумаем. Пока старшие выпивали и закусывали, Матвей отхлебнул молока из кувшина. Не отрываясь от посудины, он вытаращил глаза на гостей, с трудом допил и вытер губы тыльной стороной ладони. — Ну и ведьма! Только речь о ней зашла — даже молоко скисло! — Ты б ещё дольше по девкам бегал, оно бы в сыр превратилось, — фыркнул кузнец, — Лето ещё никто не отменял. — Марфа бы могла… — сказал Матвей, украдкой потянувшись к бутыли, но отец Тимофей был настороже. Ловким движением он вручил в алчущие персты юноши кусок колбасы. — Да что ты заладил «Марфа, Марфа»! Вина не дам. Самим мало. — Разве что придумает способ, как ведьму извести! — поддакнул староста, хрустя огурчиком. — Думай, Матвей. Ты молодой и голова у тебя светлая, — кивнул Василий. Парень завистливо покосился на хмельной напиток в стеклянном сосуде. Несправедливо: как на переговоры с ведьмой — так Матвей, ибо самый молодой и пригожий. А как пить — так без него… ибо самый молодой! Когда ж его молодым-то считать перестанут? Может, бороду отрастить? — А может Марфу… того… колом осиновым проткнуть? — Того! — передразнил староста. — Она тебе нежить, что ли? Да и нежити, стараниями нашей ведьмы, в деревне уже лет сто не бывало. — Да не выйдет у нас ничего! Марфа как узнает, знаешь, куда этот кол тебе засунет? Ох, чую, снова опозоримся, — скривился Василий. — Жениться тебе надо, Матвей, — подытожил священник. — Твои фантазии какие-то слишком плотские. Негоже это. Матвей покраснел до кончиков ушей и вновь прильнул к кувшину с молоком. На некоторое время за столом воцарилась тишина, разбавляемая только хрустом огурчиков и жужжанием неведомо как залетевшей в горницу мухи. — А, может, притворимся, что она сбежала? — без особого энтузиазма предложил Василий. — Ведьма всё-таки. Отвела глаза целой деревне; скажем, в лису превратилась и в лес удрала? — Искать будут. Князь у нас набожный, ему видения были. Пока всех ведьм не истребит — не успокоится. Если скажем, что сбежала, так всё равно ж не поверит! Не могу я так рисковать, — сказал староста. — Может, вы, отче, экзерцизьму какую на неё наведёте? Ну, чтоб нормальная баба стала? А? От удивления отец Тимофей даже выронил ложку с горохом, и она ударилась о край миски. — А как же мы без ведьмы-то? Кто людей лечить будет, кто от волков скотину защитит, кто пьяниц и неверных мужей от пагубы отворотит? Кто баб злонравных успокоит? — Ой, кто б говорил! А вы тогда на что, батюшка? — засмеялся Василий. — А что — я! Аз есмь пастырь ягнячий. Я о душах пекусь, а ведьма пусть о телах заботится. Кто ж виноват, что по плоти своей люди суть козлища? — Ты на что это, морда пьяная, намекаешь? Кого ты тут козлищами назвал? — встрепенулся староста. — Ты не гляди, что я стар, я ещё по щам дать могу! — Никита Гордеич, да что вы такое подумали! Никто вас не обзывал! Отец Тимофей лишь напомнил, что все люди козлы, а вы — их староста! Правда, отче? Так и в Писании сказано! — А ты, Матвей, знай помалкивай! Молоко на губах ещё не обсохло! — вскричал Василий, поднимаясь из-за стола. При этом он задел скатерть, и бутыль перевернулась, заливая вином тарелку с салом и скатерть. Наблюдать, как запретное зелье беспрепятственно стекает на пол Матвей просто не смог. Не помня себя, он подскочил к кузнецу и схватил его за ворот рубахи. Ну, во всяком случае, попытался. — Да что ж ты творишь, морда пьяная? Вино, да на пол! — досадливо причмокнул он, — Да ты… Да я… тебя… тебя… Сообразив, что справиться с кузнецом ему не по силам, парень медленно и осторожно отпустил рубаху Василия и развернулся, чтобы по-тихому удалиться. — Остановитесь, дети мои! — закричал священник и бросился разнимать назревающую драку, но разминулся с Матвеем и с размаху попал вытянутой рукой по лицу Василия. — Чего? Меня бить? — взревел кузнец и замахнулся, чтобы ударить отца Тимофея, но в это время служитель веры поскользнулся на разлитом вине и тяжело рухнул на лавку, а кулак Василия настиг неповинное лицо старосты. В воздухе явственно пахло вином, раздавленными огурчиками, чесноком и чем-то острым, запретным. Догадайся кто-нибудь спросить Матвея, что за дух стоит нынче в мирном доме, не задумываясь, ответил бы, что дракой пахнет. Почёсывая раскрасневшийся от переживания нос, Матвей на карачках полез под лавку. — Ай, молодцы! — послышался женский голос, и на глазах у изумлённых мужчин дремавшая до этого кошка перекинулась в красивую девушку. Длинные рыжие волосы огнём струились по плечам, а на светлом, открытом лице золотились веснушки. Лоб девушки украшал плетёный кожаный ремешок, по рубашке белёной вышивка маками расцвела; тёплая юбка из крашеной шерсти до самых колен — какая ведьма? Если б не взгляд обжигающий да кинжал на поясе, обычная девка! — Марфа! — просиял Матвей. — А мы тут истребление твоё замышляем! Остальные мужики торопливо оправляли одежду, а Никита Гордеич смущённо прикрывал щеку, на которой уже расползался огромный синяк. Ведьма хихикнула и по-хозяйски уселась за стол. — Да уж, результат на лицо! Или на лице? — весело спросила она, кивая на побитого старосту. Отец Тимофей укоризненно посмотрел на ведьму: — Совести у тебя нет! Где появляешься — одни раздоры сеешь! Вот, люди подрались из-за тебя… — Да вас хлебом не корми, одни драки на уме! — фыркнула девушка. — Эх вы, а ещё уважаемые люди! Чему детей научаете? Хозяина под лавку загнали! Эй, Матвей, не зашибли они тебя? Если что, только скажи — я их мигом заколдую! — Как можно! — поспешил ответить староста. — Он же хозяин! Может, ему под лавкой больше нравится! Что ж мы, ироды какие! Скажи, Матвей? — А я чё, я ничё… — пробормотал Матвей, возвращаясь на место и испуганно косясь на старосту. Видимо, обещанное колдовство уже начало действовать, потому что Никита Гордеич сейчас напоминал нашкодившего ребятёнка. Кузнеца терзал неведомо откуда взявшийся кашель, а отец Тимофей сосредоточенно изучал вырезанный на стене Солнечный Лик, как будто ожидая божественного вмешательства. Хмурое солнце молчало. — Ладно уж, сама вижу, как вы справляетесь, — ведьма сочувственно посмотрела на старосту. — Иди, Матвей, порадуй посланца княжьего. Скажи, что разлоблачили негодницу, пусть костёр собирают. — Какой костёр, ты ж в огне не горишь! — недоверчиво проворчал староста. — Придётся сгореть, иначе вы тут поубиваете друг друга. Да и мне удальцы княжьи надоели: каждый день то народ на площади молиться собирают, то облавы устраивают, то уговаривают в дружину княжескую вступать. Как будто других дел больше нету! — Молитвы богам угодны! — вскинулся отец Тимофей. — За здравие, за защиту от врагов, за благополучие! — Ага, особенно помогают, когда пришлые сельчанам оружием грозят! Иди, Матвей, пока морозы не ударили и весь урожай птицам не достался. — Благодетельница! Матушка! — отец Тимофей попытался было облобызать ведьму, но та увернулась. Староста встал и нервно погладил свою бороду. — Марфа, только ж ты это… Не передумай! И это… оденься как-нибудь иначе. Ну, чтоб не подумали, что мы кого попало за ведьму выдаём. А то посмотришь на тебя — не шибко ты на колдунью похожа! — А какой же колдунья должна быть? — Ну… — староста замялся и сделал руками неопределённый жест. Судя по этому жесту, это должно было быть нечто широкое, волнообразное и очень задумчивое. Девушка засмеялась и направилась к двери. — Ладно уж. Будет вам и хламида рваная, и совы в рукавах! Я позабочусь о том, чтобы княжий посланец остался доволен, а вы уж спровадьте пришлых по домам и перестаньте ведьмой хвастаться. Как язык на ярмарке распустят — так и наезжает новый герой-ведьмоборец! — Знаю я, как ты позаботишься! Опять нас заколдуешь и дураками выставишь! Девки потом засмеют, — проворчал Василий. — Кто прошлое помянет… — усмехнулась ведьма. — Ладно, в этот раз я вас не заколдую. Слово даю! — Эй, Марфа, — жалобно позвал староста. — Ты мне зельица своего от синяков удели? Сгоришь ведь завтра, а у меня синяк неделю сходить будет… — Оставил бы ты синяк, Никита Гордеич. Княжьему человеку скажешь, что ведьма тебя ударила. Больше веры будет, — посоветовал Тимофей и посмотрел на Марфу, но девушки в комнате уже не было. Василий потянулся было к бутыли за вином, но, ухватив посудину за горлышко, лишь тоскливо посмотрел на колыхнувшуюся жидкость. Пить ему расхотелось. В душе плескалась вязкая муть: жизнь снова входила в привычную колею. Завтра ведьму опять сожгут, княжий посланец со своими дружинниками уедет и можно будет вернуться к любимым делам. Вот только было в этом что-то неправильное, будто соринка в глазу. Не по правде это — пришлым своих выдавать! Кузнец поставил бутыль и словно впервые посмотрел на свои руки. Грубые мозолистые ладони уже давно тосковали по молоту и жару металла. Где, когда потерял он радость от победы над неподатливым железом? Вспомнилось, как в юности, ещё подмастерьем, ковал он раскалённые докрасна заготовки. Железо шипело, плевалось искрами, но уступало силе и упорству человека. И чувствовал Василий — правильно это. Смотрят на него боги и радуются вместе с ним. Что им слова, когда подкова получилась на славу! — Пойду я, Гордеич… — сказал кузнец, поднимаясь.

***

А через день вся деревня собралась на площади. Люди обсуждали поимку ведьмы и предстоящую казнь. По такому случаю бабы достали свои лучшие наряды, мужики подпоясались кушаками праздничными, а дети умылись и даже пообещали не смеяться, как в прошлый раз. Княжеская дружина стояла вокруг кострища, вооружившись копьями и щитами. Поглядывали хмуро: вдруг поселяне решат за ведьму заступиться? Бывали уже такие, кого ведьмы мерзкой своею волшбой привораживали — и приходилось тогда воинам жечь несчастных, дабы души их в огне очистились. В этой же деревне, видать, колдунья слабая. Даже и не думают заступаться за неё поселяне. Смотрят с интересом, ждут представления. На княжьего воеводу поглядывают. Ратмир, воевода княжеский, нервно сжимал навершие меча. С самого утра его не покидало чувство тревоги; словно чей-то насмешливый взгляд не отпускает его, щекочет — зная о местной ведьме, ожидать можно было всего. Как умело пряталась колдунья! За этот месяц воевода успел познакомиться с деревенскими, и рыжую Марфу, острую на язык, давно приметил. Если б не княжий жрец Онуфрий, настрого запретивший с местными гулять, увёз бы красавицу домой. А что, отец с матерью давно невестку ждут, была б им помощница. Когда воины пришли за ведьмой, воевода ахнул: не похожа была та девка на Марфу Искусницу. Косы распущены, в волосах листья и шишки еловые, руки по локоть глиною вымазаны, на чёрном рубище до земли птичьи перья навешаны, а лицо красавицы сажей чёрною покрыто. Никогда она такой на людях не показывалась! Неужто притворялась? Или сейчас морочит голову? Ведьма бранилась, но колдовать не спешила: наверное, Круг солнца, наведённый местным священником, действовал. На всякий случай, Ратмир осенил себя святым кружением и не препятствовал, когда отец Тимофей вязал обманщицу. Хоть и тяжко порой, а службу нести надобно. Несмотря на брань ведьмы, витязи княжеские приволокли её на кострище и привязали к огромному столбу. Жрец Онуфрий медленно кивнул и подозвал одетого в белую рясу отца Тимофея. — Люди добрые! Я знаю, многие из вас были удивлены и расстроены нашим приездом. Гораздо привычнее жить и заниматься своими обычными делами. Князь далеко, Солнце высоко, а ведьма — что ведьма? Кому она мешает? Княжий жрец обвёл цепким взглядом толпу, в которой многие согласно кивали головами. Некоторые сдержанно хихикали — в подобном наряде Марфу ещё не видали, а речи говорить приезжий горазд. Ишь, как зыркает, аки зверь лесной! Жрец Онуфрий снисходительно улыбнулся: — Многие думают так же, как и вы. Годами живут бок-о-бок с ведьмами, не замечая их, сроднившись с мерзкими тварями, что подобие человеческое нацепили. И лишь вера способна открыть истинное лицо ведьмы. Вглядитесь в это существо, — указал он на Марфу, — разве это женщина? Это зло и нечисть! «Зло и нечисть» усмехнулась и показала ему язык, что вызвало новую волну смешков среди селян. Даже воевода с трудом сохранил невозмутимое выражение лица. Смелая девка! Если правда всё, что говорили о ней, сегодняшняя казнь превратится в славную потеху. То то посланец княжий огорчится! Несмотря на служебные обязательства, симпатии Ратмира были вовсе не на стороне жрецов. Онуфрий смиренно кивнул: — Видите, даже связанная и лишённая сил, она всё ещё опасна. Самим существованием своим оскорбляет она светлый Солнечный Лик, но переполнилась чаша терпения богов, и ниспослали они волю свою князю нашему — чтоб истребил он ворожей всяческих. Так давайте же сожжём негодницу, во славу Солнца! Староста украдкой отхлебнул из фляги и с силой втянул воздух через рукав праздничной рубахи. Как он и подозревал, вино здесь окажется не лишним. Княжий жрец может рассказывать что угодно: поселяне знают, что Марфа ни в чём не повинна. Лучше пожертвовать одним, чем всей деревней, да и не горит в огне Искусница. Вот только почему ж на сердце тяжко, будто сам он сейчас у столба позорного? — А в чём же вина её? Чем она так Солнце оскорбила? — выкрикнул из толпы Матвей. — Ты что творишь, дуралей?! — зашипел староста, но Онуфрий, казалось, только того и ждал. Он легонько подтолкнул в спину отца Тимофея: — Я человек пришлый; кто я, чтоб обвинять ту, кого вы знаете уже много лет? Но Солнце милостиво, как и сердце князя нашего. Поэтому среди вас есть тот, кому вы поверите. Прошу вас, отец Тимофей, поведайте этим добрым людям, чем провинилась ведьма? Местный священник нехотя выступил вперёд. Бросил умоляющий взгляд на княжьего посланника — пронеси эту чашу мимо! Нет, не пронёс. Улыбнулся; ободряюще кивнул. А Тимофею в этом кивке почудилось, как его голова с плахи падает. Вздохнул, пожевал губами. — Все знают, что ведьмы всегда злоумышляют против рода людского. Там, где ведьмы — разлад и раздор, там, где ведьмы — поля не скошены, кони не подкованы! — Конечно, не подкованы! — пробурчал вполголоса Василий. — Когда уж тут ковать, когда нужно за ведьмами охотиться… И рожь не собрали, всем же ведьму ловить приспичило… — … наводила она чары зловредные: чтоб коровы не доились, чтоб молоко скисало раньше срока, чтоб трава не росла! Тимофей говорил, поминутно косясь на стражу. Чувствовал: не верят ему. Никто не верит, стало быть продолжай, отче, перечислять мнимые вины, пока не остановят. Это ж надо было додуматься, про траву сказануть! Думал всё, засмеют его всей деревней. Нет, стоят, слушают. Надолго их внимания не хватит, скоро начнут расходиться. А тогда вздохнёт Онуфрий и начнёт княжья дружина головы рубить, и ему, Тимофею — первому. Пора заканчивать. Да и есть уже хочется… — … а ещё замышляла подлая ведьма ритуалы коварные! Чтоб зима царила вечная, и весна не настала! Так ответьте же, люди добрые: какое наказание ведьме положено? — Тимофей обвёл взглядом толпу, в которой многие уже откровенно роптали. — В костёр её! — завопил староста, жестами подбадривая остальных. — В костёр! — подхватил Василий. — Сжечь! — требовали жрецы. И жители деревни несмело подхватили клич. Робкие, стыдливые выкрики понемногу обретали силу, и когда вся деревня в исступлении потребовала огня, жрец Тимофей бросил факел в поленницу. Казалось, дерево только того и ждёт: пламя лизнуло дрова, жаркой волной взметнулось, охватывая вязанки хвороста, заботливо переложенные сеном. Коснувшись ног ворожеи, огонь потянулся вверх, по длинному рубищу, по птичьим пёрышкам. Огонь танцевал, отбрасывал шипящие искры, и под радостные крики толпы охватил ведьму целиком. Марфа прикрыла глаза. Привычно потянулась мыслями к земле, почувствовала упругие перекаты Силы где-то глубоко в её недрах, «зачерпнула» энергии от водных жил; юным ростком прянула в небо — вдохнула неукротимой свободы ветров, и опала искрами в огонь, чтобы сродниться в ним в неистовой пляске. Стихии отзывались легко, радостно: отдавали свою силу, напитываясь в ответ энергией колдуньи. Все свои, родные: ведьма — часть их самих, как и все поселяне, собравшиеся на площади. Чары почти завершены, осталась лишь простая формальность: получить отклик людей. Подобных себе, друзей и соседей, тех, кто знает её и помнит. Вот только в этот раз почему-то было иначе. Отречение поселян рушило чары, рвало тщательно выстроенные связи элементов, и магия, которая казалась чем-то незыблемым, как сама земля, исчезала на газах. И тогда ведьма закричала. Плотная огненная стена отделила её от зрителей, и на какое-то время люди слышали только отчаянные вопли колдуньи. Тимофей медленно выдохнул. Вот и всё. Сейчас костёр прогорит, ведьма отведёт глаза — все знают, что ей, которая есть часть самой природы, никакой костёр не помеха. Можно будет идти домой, в уютную безопасность, к ароматным пирогам и добродушной жёнке. Всё, как всегда. И всё же… В этот раз что-то было не так. Раньше никогда они всей деревней не требовали казни. Стояли, хмурились, молчали. С облегчением хохотали, глядя на тщетные попытки заезжих ведьмоборцев извести Марфу Искусницу. С гордостью рассказывали о её проделках на ярмарках и в соседних деревнях — чтоб знали наших! Чтоб завидовали! И вот — сами крикнули: «В костёр!». Ох, не к добру это, не к добру. Ратмир удивлённо переводил взгляд с горящей ведьмы на радостно гомонящих зрителей. Её отчаянный крик болью отзывался в сердце. Наслушавшись рассказов о ведьме, он ждал чуда: вот сейчас отведёт глаза Марфа, засмеётся, превратится в какую-нибудь лису… Не случилось чуда. Вот костёр, вот ведьма корчится, вот глупые и злые люди — радуются. Противно стало воеводе: сам-то чем лучше? Не дело витязя осторонь стоять, ежели кривду правят. На то и в дружину княжескую шёл — людей защищать. Не устоял Ратмир. Ведьма? Пусть ведьма, зато наша! Да и какая с неё ведьма? Бросился в огонь: разбросать горящие ветки, разорвать путы. Закрыл её собой — от огня, от князя, от толпы обезумевшей. Огонь вдруг окрасился ровным синим цветом. Дрогнул воздух, поплыл в зыбком мареве, застилающем взгляд. В небо устремились густые клубы дыма. От нестерпимого жара зрители попятились, закрывая лица, но вместо запаха палёного мяса почуяли лишь аромат корицы и хмеля. Затем пламя взвихрилось, как будто пытаясь дотянуться до звёзд, и, оставив в небе россыпь ярких искр, медленно опало к земле. Не было больше столба, и строптивой ведьмы, и теперь весна просто обязана была прийти вовремя. Дудари завели плясовую. Зрители сами не поняли, почему они взялась за руки и повели хоровод вокруг догорающего костра. Люди веселились. Хохотали девушки в объятиях парней, дети прыгали через бордовые угли, и даже княжеские воители присоединились к общему празднику. Хозяйки уже тащили корзины с провизией, угощая всех желающих печёными блинами, пирогами и вареньем, а мужики выкатывали бочонки с медовухой, квасом и вином. Никто не обращал внимания на рыжеволосую красавицу с лентами в волосах. А Марфа не узнанной веселилась в толпе, смеялась шуткам и водила хороводы. Люди больше не помнили, что в их деревне ведьма была, а Ратмир, воевода княжеский, только с Марфой и танцевал. Хорошо, что она не ведьма! Ох, хорошо!

***

И когда люди князя покидали деревню, рыжая Марфа ехала с ними, уже как наречённая Ратмира. Улыбались молодые, ласково щурился Лик Солнца. И лишь изредка в озорных глазах красавицы хрустальные искры таяли. Матвей потянул старосту за рукав. — Как же это, Никита Гордеич? Что ж это деется? — Ничего больше не деется. Проворонили мы чудо своё, Матвеюшка. Отпустили на все четыре стороны! Теперь лишь на себя уповать придётся. Староста с грустью смотрел, как оседает пыль на дороге, а затем передал Матвею флягу с вином и снисходительно похлопал его по плечу, когда парень закашлялся от непривычной крепости напитка. Он знал, что урожай будет собран вовремя, в домах будет мир, а за зимой обязательно наступит весна.