Пустота

В офисе царила типичная пятничная атмосфера. Рабочая деятельность окончательно прекратилась: кто-то, делая вид, что печатает на компьютере важный документ, тайком сидел в социальных сетях, кто-то лениво попивал кофе или чай, а кто-то уже в открытую говорил с коллегами о планах на выходные. Но все с нетерпением ждали, когда стрелка на настенных часах покажет семь вечера, и можно будет пойти домой или в бар, только бы не видеть скучный и душный офис до понедельника. Псих был единственным, кто до сих пор корпел над бумагами. Желая в кои-то веки отправиться на заслуженные выходные без долгов по работе, он решил, что закончит отчёт именно сегодня и с гордым видом кинет эту груду макулатуры на стол Хованскому. Дописывая последние слова, невротик взглянул на часы: они показывали без десяти шесть. «Отлично», — промелькнуло в голове у Психа. Он подумал про сеансы у Доктора, которые по пятницам были назначены на семь вечера. Значит, сейчас ему нужно уйти пораньше, чтобы успеть на автобус. Псих уже начал мысленно перебирать события, которые взбесили его за день, и вскочил с рабочего места, но в ту же секунду впал в оцепенение. Злорадное, полное энтузиазма лицо вдруг приняло досадное, и даже печальное выражение. Псих громко выругался и хлопнул себя по лбу, отчего весь офис обратил на него внимание. К Доку на сеанс он собрался, дурак. А Док уже больше года, как умер. — И куда это ты намылился? — находясь в ступоре, горе-пациент и не заметил, как за его спиной возник Хованский. Тот уже был готов съязвить что-нибудь в адрес невротика, но увидев его в подавленном состоянии, Хованский принял серьёзный вид. Блогер взял лежавшие на столе Психа документы и принялся перебирать листы. — Впрочем, с отчётом ты всё равно покончил, так что можешь идти. Ну, чего застыл? Давай, иди-иди, пока я добрый и не передумал, — сказал Хованский, уходя со стопкой бумаг в свой кабинет и стараясь сохранять в своём голосе непринуждённость. Ощущая на себе пристальные взгляды коллег, Псих постарался покинуть офис как можно быстрее и спустя десять минут уже стоял на автобусной остановке. Подобные «сбои» с ним случались не в первый раз, за год с лишним все успели привыкнуть и знали, что вреда невротик им не нанесёт, главное под руку не попадаться. Тяжелее всех в данных ситуациях было самому Психу, которого захлёстывали воспоминания из прошлого, нагоняющие жуткую тоску и вызывающие в душе настолько отвратительные чувства, что хоть бери и вешайся на месте. Пытаясь отвлечься, он посмотрел в небо, но то, видимо, тоже решило собрать в себе всё самое отвратительное и пугающе хмурилось. Кто знает, какие бы противные мысли полезли Психу в голову, если бы не вовремя подъехавший на остановку автобус. Оплатив проезд, Псих опустился на первое попавшееся место и, устало вздохнув, закрыл глаза.

***

Психолог из Дока был далеко не лучший, но друг из него вышел замечательный. Доктор являлся тем человеком, который практически в любой ситуации мог сохранять невозмутимость, ещё и шутить успевать. Временами это бесило, но иногда позитивный настрой психотерапевта спасал и приносил облегчение: раз уж Док с несерьёзностью относится к случаям из жизни гневного пациента, может, они и правда не стоят потраченных нервов? Доктор умел расслабляться и расслаблять других: будь то поездка за город или банальный разговор в кабинете после окончания рабочей смены, — после времяпровождения с ним у невротика гора с плеч спадала, по крайней мере, до следующего утра. Будучи старше Психа и имея больше жизненного опыта, Док часто давал советы, некоторые из них были полезными и действительно работали. Но самое главное, Доктор один из немногих, с кем Псих забывал о своей «ненормальности». Косые взгляды в общественном транспорте и перешёптывания коллег в офисе меркли в уютном кабинете, вечерах у психолога дома с горячим чаем и вкусным пирогом, который готовила жена Доктора, и обычных, но таких нужных душе беседах. Однажды Псих поинтересовался, почему Док водит с ним дружбу и не считает ли его сумасшедшим со всеми его ежедневными выбросами ярости. Сначала психотерапевт отшучивался, но потом всё-таки ответил, что считает Психа хорошим товарищем и невротик такой же ненормальный, как и любой другой человек. «Все мы немного не в себе. И ты, и я», — сказал Док, после чего на его лице появилась хитрая, словно у Чеширского кота, улыбка. Доктор умер неожиданно и несправедливо. Возвращаясь с работы домой поздним осенним вечером, он был сбит на переходе каким-то пьянчугой, который после столкновения не удосужился остановиться и помочь пострадавшему, лишь прибавил скорость, скрываясь с места преступления. Скорую вызвали через два часа прохожие, к тому времени Док уже скончался. О происшествии Псих узнал на следующий день от охранника центра психологической помощи, когда пришёл на сеанс. Остаток дня он носился по городу, выясняя подробности и тая надежду, что произошла какая-то ошибка или хотя бы есть шанс помочь. В морге эту надежду растоптали в пух и прах, сообщив и время, и причину смерти. К трупу его не подпустили, сказали, что несколько часов назад приходила жена умершего, у неё чуть не случилась истерика, и они не хотят, чтобы подобное повторилось. Вернувшись домой вечером, невротик грохнулся на кровать и минут сорок просто пялился в потолок, отрешённый от всего мира. Никогда прежде он не сталкивался со смертью так близко. Да, Псих понимал, что люди не вечны, не раз получал известия о гибели своих дальних родственников. Но те находились за тысячи километров и он их едва знал. А теперь умер его близкий друг, притом, как умер — раз, и всё. Ещё несколько дней назад жизнь текла своим чередом: они созванивались, виделись на сеансах, Доктор даже планировал затащить пациента в кино на одну комедию — и тут в один миг всё оборвалось. Сам Док, наверное, даже подумать ни о чём не успел. А дома у психолога осталась стопка дел о клиентах, которую он уже не разберёт, заложенная закладкой на семидесятой странице книга, на этой странице закладка теперь останется навсегда. И, самое страшное, жена, которая уже никогда не дождётся мужа с работы. Куча чувств смешались внутри Психа, образовав чёрную бездну, из-за которой несчастный пациент не мог пошевелиться и не понимал, что он сейчас испытывает. Лишь одно выделялось из черноты: безудержное желание задушить преступника. Психу не верилось в происходящее. Не верилось, когда его пригласили на судебное заседание, когда на слушании судья зачитывал дело, когда невротик надевал чёрный смокинг на похороны. Ему казалось, что всё это плохой сон, от которого он скоро очнётся и сможет снова пойти в кабинет, рассказать об этом Доку и забыть о кошмаре навсегда. Но кошмар и не думал заканчиваться: суд приговорил преступника к шести годам условного лишения свободы, а психолога похоронили на городском кладбище. Первые месяцы Псих продолжал жить в состоянии дурного сна. Из квартиры, кроме работы, он никуда не выходил, расстояние от дома до офиса и обратно пытался преодолеть как можно скорее, и не дай Бог, чтобы на этом пути кто-то встретился и заговорил с ним. Псих ненавидел, злость желчью скапливалась в груди, сжигая всё изнутри. Невротик никуда не мог её деть: за помощью обратиться не к кому (да и было ли желание?), алкоголь и сигареты вызывали отвращение, а о суициде и думать не хотелось, не настолько он ещё из ума выжил. Поэтому в определённый момент весь яд выливался на первого попавшегося, если такового не находилось, то жертвой становилась стена, которую он бил во время очередного приступа истерики. Ненависть мешалась со страхом, Псих стал избегать обочин, вздрагивал от несущихся по шоссе машин, первое время даже до работы добирался пешком, боясь попасть на автобусе в аварию. Покрывалось всё это тоской, с каждым днём сильнее давившей на пациента, отчего его сознание начало давать сбои. На улицах ему часто мерещился Док, иногда невротику казалось, что психолог окликает его, а порой после тяжёлого рабочего дня ноги машинально приводили к несчастному кабинету, и он ещё час смотрел на заветное окно. Покой приходил только во сне, и то время от времени Псих просыпался в холодном поту и до утра не смыкал глаз от кошмаров, где Доктора в сотый раз сбивала машина. Пытаясь как-то бороться с хлещущими через край эмоциями и плохими сновидениями, он пачками глотал успокоительное. Это помогало на несколько часов: все возможные чувства глушились, и Псих становился ходячим мертвецом с пустым взглядом и полным равнодушием к окружающему миру. Но потом действие препарата заканчивалось и всё шло по новому кругу. Поначалу, когда к невротику, по привычке собиравшемуся на сеанс, приходило горестное осознание, что Док мёртв, его обдавало такой волной бешенства, что буквально хотелось рвать и метать. Но спустя несколько минут необузданная ярость сменялась апатией, и остальное время Псих просто сидел за столом, не в состоянии приступить к делам. Тогда работники из офиса разделились на два лагеря: одни осуждали сотрудника за такую реакцию, другие сочувствовали, пытаясь как-нибудь помочь. Но вскоре все сошлись во мнении, что Психа лучше не трогать, чтобы не сделать хуже. Хованский тоже не испытывал судьбу и в подобные моменты оставлял подчинённого в покое. Подкалывать и смотреть на его реакцию, конечно, удовольствие ещё то, но когда речь идёт о человеке, находящемся на грани истерики, язык лучше придержать. К тому же, Хованский отчасти разделял скорбь Психа, в конце концов, он сам был с Доком в дружеских отношениях и считал его неплохим человеком, пусть и с отвратительным чувством юмора. Однако припадки работника принимали пугающий оборот, многим казалось, что Псих скоро окончательно потеряет контроль над собой и сойдёт с ума. Тогда блогер решил вмешаться. Невротик хорошо помнил, как после очередной его истерики Хован, не говоря ни слова, за шкирку потащил его в бар. После второго стакана виски Психу развязало язык, после четвёртого он рвал глотку своими криками так отчаянно, что пациентов выгнали из заведения, и они переместились к Юре домой. Должно быть, в тот день соседи сами разошлись по барам и прочим развлекательным местам, иначе они бы уже давно вызвали полицию в квартиру, где Псих и Хованский в течение трёх часов орали друг на друга, прерываясь лишь на очередную дозу алкоголя. Один пытался выкричать боль, копившуюся месяцами, другой при помощи боли хотел выбить из первого дурь, тоже копившуюся не первый месяц. Ближе к полуночи они выдохлись и сидели по разным углам, каждый со своими мыслями. — Завтра пойдёшь к психологу, — прервав тишину, сказал Хованский. — Чего? — с возмущением спросил захмелевший Псих. — А то, что после смерти Дока ты стал ещё более отбитым, чем раньше. Надо с тобой что-то делать, иначе скоро совсем с катушек поедешь. А там ты не то что в нормальное общество, ты из дома с жёлтыми стенами не сможешь выбраться. Да и мне проблемы на работе не нужны. Ты если свихнёшься, то на кого я буду все бумаги спихивать? Что бы Хованский ни говорил, но в его словах Псих почувствовал заботу или по крайней мере то, что понимал под словом «забота» Хованский. Невротик вдруг громко рассмеялся. — Хован, ты, это, — Псих отчаянно пытался подавить в себе приступ истерического смеха. — Ты теперь не петух, а, эта... курица-наседка, вот! — Ещё раз так пошутишь, я тебя не к психологу, а в дурку сдам, — «курица-наседка» сердито посмотрела на невротика, допивая бутылку пива. Дальше диалог пошёл в более спокойное русло. После трёхчасовой тирады физически и душевно измотанный Псих по большей части молчал и слушал Хованского, которого вдруг потянуло рассказывать истории, мораль их была в принципе одинакова: херня случается, и порой с этим ничего не поделаешь. От некоторых рассказов Псих недовольно морщился и вообще старался показать всем своим видом, что он не нуждался в помощи и каких-то нравоучениях. Но всё же со скрипом на душе Психу пришлось признать, что Хованский впервые за долгое время оказался полезен. Как при кровопускании, из невротика вышла вся чернота, сил на ненависть уже не хватало, только на смирение. Наверное, стоило в тот день сказать Юре спасибо, хотя бы за то, что не выставил его в пьяном в стельку состоянии за дверь в три часа ночи и разрешил остаться. Слушая очередную историю блогера, ему даже стало страшно за Хованского. На секунду он подумал, что если потеряет и его, то окончательно сойдёт с ума. Следующее утро Псих встретил с жуткой головной болью, но на душе стало легче, хоть и ужасно пусто. Потом он месяц ездил к психологу, посещение которого оплатил Хованский, на другой конец города. Новый психотерапевт, молодой человек лет двадцати пяти, показался Психу достаточно неплохим, по крайней мере, он не лез насильно в душу, не задавал глупых вопросов и говорил только по делу, не отвлекаясь на бесполезные мелочи. Он делал так, чтобы пациент сам вышел на искреннюю беседу, а затем, словно машина, обрабатывал каждый услышанный монолог и выдавал короткие, но эффективные советы и несколько рекомендаций. Псих без особого энтузиазма придерживался их, потому что иначе рисковал снова впасть в депрессивное состояние, ещё и работу потерять. Вкупе со временем и психотерапией Психу стало лучше: кошмары и приступы ярости постепенно пропали, Док перестал мерещиться на улицах. Из Психа вытащили тяжёлый камень, который долго тянул его вниз, прочь от жизни. Но внутри всё так же оставалась пустота. Что-то похожее Псих чувствовал ранее, когда заканчивал школу, институт и ему приходилось расставаться с привычным образом жизни и привыкать к другому порядку, новым людям. Это казалось естественным: что-то терять, что-то приобретать — важно было только суметь зацепиться, найти своё место в переменившейся обстановке, чтобы не застрять между прошлым, которое уже не вернуть, и текущими событиями, которые словно поезд отдалялись с каждым днём, и нагнать их становилось всё труднее. Однако в этот раз Псих не горел желанием расставаться с прошлым, настоящее казалось бессмысленным, а будущего по его представлениям и вовсе не могло существовать. И хотя он продолжил работу в офисе в штатном режиме, так же сдавал документы в срок, а его общение с Хованским вернулось к привычным подколам, Псих потерял интерес ко всему, лишь сильнее зарывался в документы, чтобы отогнать прочь тоску. Словно робот, он на автомате выполнял ежедневные дела. А когда те заканчивались, приходилось оставаться наедине с пустотой. Тёмной, холодной, гнетущей и абсолютно бессмысленной.

***

Автобус подскочил на дорожной яме, Псих ударился головой о переднее сидение и проснулся. Отходя ото сна и жмуря глаза, невротик посмотрел в окно: на улице разгулялась непогода, и капли сильного дождя полностью залепили стекло. Но сквозь них Псих всё же сумел разглядеть кучу надгробий с крестами — городское кладбище. В его голове детально воспроизвелась картина похорон Доктора: от толпы людей в траурных нарядах, некоторые из присутствующих в тот день не могли сдержать слёз и даже впадали в истерику, до гроба, от которого невротик всю церемонию отводил глаза, не желая смотреть на лежащего в нём человека. Псих вздрогнул и быстро отвернулся от окна. Кладбища он ещё в детстве терпеть не мог, с тех пор как компания мальчишек завела его на одно из них и напугала. А наличие там теперь надгробия Дока только больше усиливало отвращение. После похорон невротик так и не нашёл в себе силы сходить на могилу психолога, слишком болезненным напоминанием она была. Вслед за мыслью о похоронах невольно потянулись воспоминания о Докторе. По сравнению с настоящим они казались такими приятными и тёплыми, что своим теплом прожигали внутренности, заставляя мучиться от боли. В голове Психа вдруг всплыл эпизод, как однажды к нему с Доком в кабинет прямо во время сеанса ворвался хамоватого вида мужчина. Тогда невротика поразила невозмутимость Доктора, с которой он отвечал неприятному типу, отчего тот разъярился ещё больше и ушёл, громко хлопнув дверью. Позже психотерапевт объяснил, что этот человек к нему вторую неделю подряд ходит, обещая подать жалобу из-за того, что на сеансе ему не уделили «должного внимания». Но его попытки бесполезны, поскольку у Доктора имеются весомые доказательства в свою пользу. Потом ещё Док шутил, что по сравнению с вломившимся хамом, Псих — Божий одуванчик. Псих горько усмехнулся от нахлынувшего воспоминания. В его глазах Доктор в любой ситуации оставался позитивным, и он точно не хотел бы, чтобы невротик доводил себя до нынешнего состояния. Сейчас Псих прекрасно понимал это, но не знал, как избавиться от гнетущего чувства пустоты. Он пытался влиться в старый порядок жизни, заняться чем-то новым, но первый вариант был невозможен, а любое начинание вскоре забрасывалось. В последнее время Псих подумывал сменить обстановку, уволиться из офиса и перебраться к родителям, они, наверное, были бы рады приезду сына и лишнему помощнику по дому. Существовал и более радикальный вариант: уехать в какую-нибудь глухую деревню, подальше от суеты — раньше бы Псих счёл такое бредом, но теперь любая мысль казалась стоящей. Автобус остановился, Псих снова посмотрел в окно. Он хорошо знал этот район: здесь жил Док. Пациент часто бывал у него дома, настолько часто, что уже привык к запаху чего-то вкусного из кухни, фотографиям на стенах, каждая из которых хранила в себе интересную историю, и атмосфере уюта и семейности. Временами он ощущал себя немного некомфортно в чужом доме, под пристальным надзором жены Доктора, но в данный момент ему очень не хватало подобных тёплых посиделок. В один миг в Психе что-то щёлкнуло. Он внезапно подскочил, напугав сидящую рядом с ним девушку, и выбежал на улицу за секунду до того, как дверь автобуса закрылась. Псих быстрыми шагами под проливным дождём направился к одной из многоэтажек.

***

У Психа в памяти крепко отпечаталась жена Дока на судебном заседании: фурия, за которой даже прокурор не поспевал. Говорила она твёрдо и спокойно, но каждое её слово источало злобу и в то же время отчаяние. Женщина смогла добиться увеличения срока заключения обвиняемого и выплаты компенсации за моральный ущерб, однако легче от этого ей не стало. «К чему теперь срок, деньги, если мужа я всё равно не верну?» — услышал Псих, проходя мимо жены Доктора, беседовавшей с журналисткой местной газетёнки после итогового заседания. На похоронах жена Дока была словно тень. Она не плакала, не кричала, падая на колени от горя, но и разговоров ни с кем не заводила: стояла в стороне, лишь изредка отвечая на соболезнования. Псих хотел подойти, сказать что-нибудь в утешение, но в тот же момент пугался, что из-за него всё станет только хуже. Что, увидев его, виновника задержек на работе её покойного мужа и просто неуравновешенного пациента, женщина из молчаливой тени превратится в яростную гарпию, готовую разорвать его на куски, а после и себя растерзать. Так невротик и провёл все похороны, в нерешительности смотря на вдову. После того дня он ещё долго её не видел, в людных местах она не появлялась, да и он не особо интересовался, находясь в состоянии, когда положение окружающих мало волнует. Вновь про жену Доктора Псих вспомнил через пару дней после промывки мозгов Хованским. Ни с того ни с сего его охватило беспокойство: прошло несколько месяцев, кто знает, что могло произойти за такой промежуток времени. Несколько раз он порывался зайти к жене Дока, хотя бы спросить, как у неё дела, но вечно останавливался у подъезда и дальше не шёл, бродил около него час или два, слушая, о чём судачат местные бабки. Помимо повышения цен на гречку и Аньке из третьего подъезда, которая выскочила замуж за военного, он наслушался много и про вдову психолога. Одни говорили, что ещё до смерти Дока она завела любовника и сейчас живёт припеваючи с ним, другие с возмущением возражали, что смерть мужа ужасно подкосила её и они своими глазами видели, как она в великом горе выходила из церкви, а третьи утверждали, что жена Доктора и вовсе спилась. Не то чтобы Псих верил маразматичным женщинам за шестьдесят, но все эти слухи вводили его в такой ужас, что он решил узнать истинное положение дел. При жизни Док немало рассказал о своей супруге, в том числе и про её место работы, поэтому найти школу, в которой жена Доктора преподавала, не составило особого труда. В само здание невротик зайти не решался, околачивался у входа, надеясь выловить кого-нибудь из педагогов, которые смогли бы хоть что-нибудь рассказать о своей коллеге. На пятый день Психу подвернулась удача в виде очень доверчивой и жутко болтливой учительницы то ли физики, то ли математики, которая часто пила с женой Дока чай после уроков. — Ой, ну что вы, какое спилась? – испуганно, удивлённо распахнув глаза, ответила женщина на рассказанные Психом сплетни. — На работе трезвая как стёклышко, я к ней и домой заходила, всё прибрано, ничего подозрительного. И дети её любят, наша олимпиадница в ней души не чает. Правда, она после смерти мужа совсем в работу ушла, бедняжка. Знаете, порой к ней подойдёшь, позовёшь на чай, а она: «Не могу, занята», — тетради проверяет, в документах копается. Уже и спросишь, в порядке ли всё, нужна ли помощь — ни в какую! Всё занята да занята. Жалко её, не представляю, как она с ума не сошла после такого случая. Вы ведь слышали, как у неё муж погиб? Ужас, да и только! И куда полиция смотрит… Ой, а вы, собственно, кем ей приходитесь? — Её муж был моим хорошим другом. — Ох, что же я тогда рассказываю! Вы, наверное, сами всё прекрасно знаете. А вы случайно не в той стороне живёте? Замечательно! — учительница подхватила Психа под руку. — Пойдёмте, я вам всё расскажу, а вы мне заодно со своей стороны поведаете, что случилось. Ужасная история! В тот день Псих ужасно устал от бесконечно тараторящей учительницы, не отпускавшей его до самого подъезда, но от информации, которую она сообщила, невротику стало легче. Однако различные опасения всё никак не давали ему покоя. Узнав, когда жена Доктора заканчивает работу, Псих стал поджидать её около школы. Ровно в восемь супруга выходила из здания, и он увязывался за ней до самого дома. Шёл тихо и на достаточном расстоянии, чтобы женщина его не заметила. Всю дорогу, пока супруга психолога не заходила в подъезд и в окне квартиры не зажигался свет, невротика преследовало волнение, которое даже самого Психа удивляло. Он не понимал от чего это: от банального переживания за человека, боязни вновь лицезреть смерть или же здесь была замешана мистика. Однажды по какой-то причине жене Доктора пришлось свернуть с обычного маршрута, и её дорога легла через роковой переход. В тот момент сердце Психа вдруг сжало от необъяснимой боли, его ноги чуть не подкосились, и пока невротик не отошёл от дороги, его не покидала неконтролируемая паника. Псих не верил в жизнь после смерти и прочий мистицизм, но тот случай неплохо его напугал. Так продолжалось около двух месяцев. Подобные слежки стали привычным делом, и даже вносили в жизнь Психа какой-то смысл: когда он думал, что таким образом присматривает за несчастной вдовой и в любой момент он готов защитить её от опасности, как хотел бы этого Док — ему становилось приятней на душе. Один раз Псих даже хотел раскрыть себя и поговорить с женой Доктора, но испугался, что ему придётся объяснять, как он её нашёл, и он случайно проболтается о своих слежках. Однако вскоре женщина сама его обнаружила, просто обернулась в самый неподходящий момент. До дома Псих бежал не оглядываясь. С тех пор преследования пришлось прекратить, невротик вообще старался не попадаться супруге на глаза, чтобы не сгореть со стыда от своего поступка.

***

Посчитав, что заявиться к жене Дока с пустыми руками будет невежливым, Псих зашёл в магазин и купил плитку горького шоколада. Ни Док, ни жена особо сладкое не ели. Это было видно по стопке коробок с конфетами на кухне, подаренных знакомыми и коллегами, которые психолог с супругой скармливали гостям, Психу в том числе. Но во всём есть исключения. Так Доктор не мог устоять перед домашней выпечкой, а жена Доктора очень любила кофе с горьким шоколадом. «На чай», — повторял про себя Псих, будто боясь забыть, зачем он пришёл, пока поднимался по лестнице. Он сомневался в правильности своего визита. Прошло достаточно времени с того дня, как невротик в последний раз видел жену Дока, и он тревожно думал, что окажется не к месту: что дверь ему откроет разъярённая, никого не желающая видеть жена или какой-нибудь бугай, замена Доктору, и Психа выпроводят вон за шиворот. Или хуже — ему никто не откроет, а на упорные звонки выйдет соседка, старая собачница, и скажет, что и жена Доктора отошла в мир иной. К облегчению Психа, ему открыли сразу после первого звонка в дверь, и никакого бугая на пороге не оказалось, только супруга психолога, ни капли не разъярённая. Она практически не изменилась: та же причёска, очки, старая фиолетовая кофта с чёрными брюками и привычный строгий взгляд. Только внимательно присмотревшись, можно было заметить, что с потерей Дока женщина словно потеряла большую часть себя и из неё пропали уверенность и энергия, с которой она могла бы усмирить любого пациента покойного мужа. Что в глазах вместо строгости были пустота и равнодушие. И что она растерялась, увидев Психа. — А, это ты. Зачем пришёл? — устало, отчуждённо спросила Жена Доктора. — Я тут просто рядом был, решил зайти на чай. Вы не против? — нерешительно ответил Псих, всё ещё боясь, что шоколадка, которую он держал в руках, скоро со всей силы прилетит ему в лицо. Жена тяжело вздохнула. Она явно не горела желанием принимать кого-то. Но и оставлять невротика, промокшего под дождём и от этого немного трясущегося, в подъезде было бы кощунством, поэтому супруга впустила его внутрь. В квартире было чисто, даже слишком. Создавалось впечатление, что Псих попал не в квартиру, а операционную, где всё отчищено до блеска, без единой пылинки на полу или полках. Вместе с пылью были убраны и все напоминания о Докторе: от фотографий на стенах до пальто психолога, всегда висевшего на крючке в прихожей. Невротик вздрогнул, ему показалось, что здесь холоднее, чем в подъезде. Вскоре Псих сидел на кухне с чашкой горячего чая. Неразвёрнутый шоколад лежал на столе. Жена Доктора не спешила садиться, решив вымыть посуду (всё равно, что в раковине лежало только две тарелки и кружка). За всё время они не проронили ни слова. Псих грел пальцы о чашку, посматривая то в окно, то в сторону жены Доктора, не зная, как начать разговор. Напряжение было натянуто тонкой нитью, на которой невротик изо всех сил пытался балансировать, и любое неаккуратное слово могло пустить по нити сильные колебания и сбросить Психа прочь. Гробовая тишина прервалась зазвонившим мобильником жены Доктора. Женщина на минуту вышла в другую комнату, после чего вернулась и сказала: — Мне надо отойти на несколько минут. Сиди здесь. Услышав, как захлопнулась за супругой дверь, Псих выдохнул, чувствуя, что хотя бы на короткий период напряжение спало, пусть всё ещё и оставалась гнетущая тишина. Он попытался сделать глоток чая, но обжёг себе язык. Тихо выругавшись, Псих встал и принялся бродить по квартире. Любопытство и желание прикоснуться ближе к воспоминаниям перебарывали страх оказаться замеченным и быть выгнанным отсюда навсегда. В гостиной, несмотря на все случившиеся события, продолжал ярко гореть огонь в камине. Рядом с камином стояло повёрнутое спинкой к огню кресло, второе такое же находилось в углу, накрытое тканью. Многие безделушки, ранее расположенные по всей гостиной, куда-то пропали, а стены выглядели непривычно голыми без фотографий на них. Здесь, как и в прихожей, и на кухне, было пугающе чисто и пусто. Даже камин со своим теплом и уютом не спасал, и хотелось поёжиться от какого-то странного холода. Проходя мимо телевизора, невротик заметил включённый в розетку старенький видеомагнитофон, на нём лежали две кассеты. Псих нагнулся и взял одну из них, на наклеенной поверх кассеты белой полоске можно было прочитать сделанную от руки надпись: «Свадьба, 1994 г.». Тут же на видеомагнитофоне лежал раскрытый конверт и несколько измятых писем, Псих легко узнал на них почерк Дока. На листках в углу стояли различные даты: от конца восьмидесятых до середины девяностых годов. Псих взял в руки одно из писем, но сразу же положил на место, что-то внутри подсказало: это слишком личное. В спальне из-за плотно задёрнутых штор царил полумрак, но даже в нём сильно кидалось в глаза отсутствие свадебного фото над кроватью, на этом месте теперь был лишь заржавевший гвоздь. Псих раскрыл шторы и посмотрел в большое окно: дождь на улице уже закончился, и несколько солнечных лучей пробивалось сквозь тучи. Один из них попал прямо на тумбочку, и что-то, спрятанное за ночником и массивным советским будильником, дало отблеск. Псих склонился над прикроватной тумбочкой. За ночником стояла фоторамка со снимком. Псих взял её в руку и присмотрелся внимательней к фото: Доктор с женой стояли на морской пристани; психолог, в футболке и шортах, улыбался и обнимал супругу за талию. Сама жена Дока над чем-то смеялась, одной рукой прижимая к себе мужа и придерживая широкополую соломенную шляпу от ветра другой. Невротик прекрасно знал, откуда эта фотография, Доктор сам показывал её, как и многие другие с его отпуска в каком-то приморском городке, его последнего отпуска. Тогда Доктор, весёлый и загорелый, все уши пациенту прожужжал о лазурном море, свежем воздухе, экзотических фруктах с райским вкусом и заявил, что Психу обязательно стоит съездить туда для разрядки. Психотерапевт, наверное, и не подозревал, что скоро его собственная жизнь прервётся. Псих не мог оторвать глаз от снимка. Насколько радостными выглядели Док с женой на фото, настолько печально сейчас чувствовал себя невротик. Ему ужасно хотелось вернуть время, когда он ходил на сеансы к Доктору, был втянут во множество афер, но вместе с тем получал кучу забавных воспоминаний, с лихвой компенсировавших бесконечные опоздания и невнимательность психолога, и доверие настолько сильное, что его впустили в чужой дом, ставший ему почти родным благодаря уюту и гостеприимности. Ради этого пациент был готов забрать назад сотни своих «Бесит!». Он скучал по человеку с фальшивым дипломом, но настоящей доброй душой, другу, которого ничем и никем не заменишь. Свободная рука Психа потянулась к ручке ящика. Внутри была стопка аудиокассет и фотографий, на которой лежали блокнотик и любимая бабочка Доктора. Невротик представил, как вдова психолога проводит весь день на работе, с тоской глядя на часы, идёт домой, точно через пустоту, к этому ящичку, содержащему в себе больше смысла, чем весь окружающий её мир. Как несколько месяцев она по привычке гладит рубашку психолога и готовит на двоих. И как, в очередной раз осознавая своё одиночество, её охватывает тоска. Печаль отступила на второй план, в Психе проснулось чувство жалости. Он желал помочь бедной женщине, хотя и сам нуждался в помощи. Они были объединены общим горем, и вместе смогли бы преодолеть его. — В тот день наша группа должна была ехать с экскурсией до побережья, — прозвучал женский голос за спиной Психа. – Подъём был ранний, мы с Доком проспали. Я уже думала остаться до вечера в отеле, но он потащил меня к морю. Пешком, без карты, ориентируясь по наводкам местных и своим ощущениям. Мы так полдня проплутали, находя любые места, но только не указанные в путеводителе. Мы еле держались на ногах, когда нагнали у пристани нашу группу. Радовались как дети. Это фотография с той самой пристани. Псих медленно закрыл ящик, встал и обернулся. Прямо перед ним стояла жена Доктора. — Извините, — только и смог произнести испуганный и растерявшийся невротик. Мысленно он отсчитывал секунды до того, как его вышвырнут отсюда. Но женщина не спешила что-либо предпринимать. Она вообще не выглядела рассерженной или возмущённой. Вдова только спросила: — Ты ведь из-за Дока сюда пришёл? — Честно говоря, да, — неуверенно ответил Псих, удивляясь, что он всё ещё здесь, а не за порогом квартиры. Но внимание, с которым начала слушать жена Доктора, наполнило его решимостью говорить дальше. — Понимаете, я в своё время сильно сдружился с Доком, и сейчас мне сильно его не хватает. А с этим местом у меня связано столько приятных воспоминаний. Вам ли не знать, как часто он звал меня сюда. Вас это, наверное, не очень радовало, да и мне было неловко: сваливаться как снег на голову и вмешиваться в чужую семью. Но, поверьте, я был счастлив сидеть здесь, пить чай, слушать ваши с Доком беседы и подольше не возвращаться к себе домой, где вечные перебои с электричеством, каждый вторник отключают воду, хотя давно обещают перестать так делать, и, самое главное, не с кем поговорить. — Я уже должна была тебя выгнать, но… — Подождите, ещё немного, — перебил жену Доктора невротик — Когда Док… — Псих выдержал паузу, не решившись произнести роковое слово. — Мне было гнусно! Я потерял друга и не знал, к кому обратиться. И потом я подумал, что вы… Я спрашивал о вас несколько месяцев назад. С тех пор всё хотел зайти, но как-то не получалось. В общем, я подумал, что мог бы поговорить с вами об этом. Вы были к нему ближе всех, и я считаю, что могу доверять вам, как когда-то ему. Я понимаю, вам сейчас очень тяжело, тяжелее, чем мне, но, мне кажется, вместе было бы легче перенести это несчастье. Я мог бы помочь как-нибудь… Простите, я правда не хотел сделать ничего плохого. Если вы хотите, я уйду. — Нет, постой. Жена Доктора ненавидела, когда лезли в её личные вещи. Вернувшись и обнаружив, что Псих ушёл с кухни, она уже предвкушала, как застанет его врасплох и разразится гневной тирадой. Но когда женщина увидела невротика, с трепетом разглядывающего фотографию в рамке, все гневные слова пропали. Что-то в поведении Психа казалось до боли знакомым, похожим на неё. Вдова могла так же часами всматриваться в снимок, мысленно переносясь в счастливые воспоминания о прошлом, откуда не слышно, что происходит вокруг. И теперь впервые за долгий период жена Доктора помимо своей горечи услышала призыв о помощи, исходящий от Психа. Внимая каждому слову невротика, она понимала, зачем он шёл сюда под проливным дождём и что он был тем самым неизвестным, стремглав убегавшим от неё одним зимним вечером. Она видела того, кто, как и она, тщательно прятал свои раны, оставшиеся после потери дорогого человека. Когда Псих закончил, из женщины пропали напущенная строгость и отчужденность, осталась только слабость, которая была позволительна вдове после долгих месяцев одиночества. Жена Доктора взяла рамку с фото из рук Психа, давая понять, что он может ей доверять. И что она доверяет ему. — Док рассказывал тебе, как замечательно мы тогда отдохнули? — обратилась к Психу женщина, сев на край кровати. — Рассказывал, я знаю, он с тобой всем делился. Мы после отпуска никуда больше не выбирались: работы было много. А потом… Я после перебрала все фотографии, на которых он был, решила поставить эту в рамку. Хотела запомнить его таким: любящим, радостным, целеустремлённым. Шишек набьёт, но своего добьётся. Господи, — жена Доктора всхлипнула. — Я до сих пор виню себя в том, что не пошла в тот день встречать его с работы. — Вы ни в чём не виноваты, — Псих сел рядом. — Никто ведь не знал, что случится такое. — Знаю, «никто не ожидал», «уже не вернуть», «надо идти дальше», — в голосе жены Доктора почувствовалось раздражение. — Мне это столько раз говорили, как будто это так просто: забыть половину своей жизни, которую ты любила со всеми её тараканами, и начать всё с чистого листа. — Я с Доком был знаком не половину жизни, но мне до сих пор тяжело примириться с его потерей. Психотерапевт, к которому я ездил, говорил, что каждый скорбящий проходит через семь стадий. А вот как через них проходить — чёрт знает. Есть только стандартный набор советов: не скрывайте своих чувств, обратитесь к друзьям за поддержкой. Если б они ещё были… — Но, — добавил Псих — Док не хотел бы, чтобы из-за него кто-то страдал, верно? — не получив ответа, он грустно усмехнулся. — А страданий от этих слов меньше не становится. По правде говоря, я без понятия, что будет дальше. — Сил не осталось ни плакать, ни улыбаться, — пробормотала вдова психолога, проводя рукой по деревянной рамке. — Да. Остаётся, наверное, только плыть по течению, куда-нибудь да прибьёт. Мне очень хочется сказать что-нибудь хорошее и глубокомысленное вам в утешение, но всё, что вертится сейчас на языке, это: я вам сочувствую, и я всегда готов вам помочь. Жена Доктора посмотрела на Психа, сквозь толстые линзы очков было видно наворачивающиеся слёзы. Она и невротик всё ещё чувствовали гнетущую пустоту, но от осознания, что теперь они переносят её не поодиночке, становилось легче. Женщина вдруг обняла Психа и жалобно прошептала сквозь плач: — Ты даже не представляешь, как сильно я по нему скучаю. Невротик был ошеломлён этим поступком и в то же время растроган настолько, что сам не удержался от слёз. Обняв вдову в ответ, он сказал лишь: — Всё наладится, — почему-то веря, что так и будет. Понадобилось время, прежде чем они смогли успокоиться и вернуться на кухню. Псих с женой Доктора проговорили весь вечер. Встретив родственную душу, им необходимо было вверить друг другу слабость и тоску, которую они скрывали долгое время за молчанием. Псих очнулся, только когда часы показали одиннадцать вечера. Он неохотно засобирался, жена Доктора вызвала невротику такси. — Приходи, если захочешь, — сказала она на прощание. — Вы не против? — Док всегда радовался, когда ты заходил. Почему я теперь должна быть против? В следующую пятницу Псих вновь пришёл к жене Доктора. Едва переступив порог, невротик почувствовал запах выпечки. Они опять говорили, опять время пролетело незаметно, и Псих пообещал, что обязательно зайдёт ещё. Так еженедельные встречи стали привычным делом. Примириться с потерей Доктора было всё так же непросто, но поддержка, которую оказывали друг другу пациент и вдова психолога, заставляла ненадолго забыть об убийственной горечи. Воспоминания больше не обжигали и не цеплялись острыми когтями в душу, а наполняли её приятным теплом. Постепенно это тепло достигло уголков рта жены Доктора, когда та, рассказывая что-то из своего студенчества, вдруг улыбнулась. Пробралось оно и в голову Психа, когда тот почувствовал, что в делах, выполнявшихся последние месяцы на автомате, начал появляться смысл. Пустота начала заполняться.