Часть 1
2 июля 2017 г., 22:08
Дайан Фосси — шесть футов роста, чуть грубоватое обаяние, быстрая улыбка и взгляд — всегда в упор. Келли Стюарт — лишний вес, сильные очки, упрямство и тень великого отца, нависающая сверху. «На детях красавцев и гениев природа отдыхает». «Дочь того самого Джимми Стюарта? Который актёр? Да быть не может». О, поверьте. Бывает ещё и не такое.
Келли чувствует себя персонажем роуд-муви, пока они едут через полстраны из единственного аэропорта. По обеим сторонам дороги сменяются неотличимые друг от друга руандийские городки, крошечные, с грязными улицами и глинобитными домишками. Одно из беднейших государств в Африке… Неудивительно, что им не до горных горилл.
Фосси развлекает пассажирку байками времён самого начала исследований: о первом лагере в Конго, о том, как по ночам слоны приходили почесать спину о колышки её палатки. Келли угадывает (а точнее, конечно, воображает) захватывающую историю за каждой морщинкой на её обветренном лице, каждой царапиной и неровно наклеенным кусочком пластыря на её руках. Дайан Фосси — легенда. Келли Стюарт — просто новая стажёрка, но это пока.
В деревне у самого подножья гор машину осаждает толпа руандийцев, жаждущих наняться носильщиками. Они перекрикиваются, отталкивают друг друга, грозят затопить «Фольксваген» своим наплывом. Фосси сдерживает их, перехватив бамбуковую трость, как боевой посох; кому-то, кажется, уже слегка досталось. Келли сидит в салоне, вслушивается в ставший вдруг незнакомым суахили. Здесь другой мир. Надо привыкать.
Разумеется, Келли привезла горные ботинки, но не учла того, что они будут так немилосердно давить на распухшие ноги уже в самом начале подъёма. Она максимально ослабляет шнуровку — этого хватает ненадолго. Снимает носки — большой разницы, кроме зуда, нет. Когда Келли отстаёт в третий раз, Фосси возвращается за ней мимо вереницы носильщиков.
— Что там с тобой?
Африканцы обходят их, утопая выше щиколотки в грязи и даже не замечая этого. Почему нет, думает Келли и привязывает ботинки к своему рюкзаку. Дойдёт до лагеря так же, как местные, — босиком. Сама виновата, что так пролетела с обувью.
— Ничего, Дайан, всё в порядке. Идёмте.
Фосси подаёт ей руку, но Келли с улыбкой отказывается и получает улыбку в ответ.
Где эта улыбка теперь? Фосси страшна в гневе. Его причина — маленький руандиец из племени батва, в пиджаке с чужого плеча, с куцей бородёнкой. Фосси возвышается над ним, как разъярённая фурия, не хватает только сверкающих вокруг молний, ведь тва наверняка кажется, что она вот-вот упрётся головой в небо. Небо странного цвета. Какого-то… ртутного.
Келли не уверена даже, что бедняга пигмей понимает, чем не угодил Ведьме Вирунги. Лично ей почти ничего не удаётся разобрать, хотя она знает оба языка, которые так вольно смешивает Фосси. То ли этот тва — браконьер, то ли пастух, чей скот забрёл, куда не надо было…
Фосси ставит в своём обличении выразительную точку, а скорее, восклицательный знак или даже два: плюёт совсем сникшему руандийцу под ноги. На взгляд Келли, это уж слишком. Остаётся надеяться, что театральный жест не призван преподать ей урок.
*
Первый день в Карисоке — настоящий кошмар. На такой высоте Келли тяжело дышать, у неё кружится голова и всё плывёт перед глазами. В хижине почти так же промозгло, как снаружи, одежда не сохнет, вешать её ближе к огню Келли боится. Туалет, крошечный покосившийся сарайчик, довольно далеко, не набегаешься под дождём на стёртых в кровь ногах, а живот так и прихватывает. Мысленно Келли костерит всех и вся, но, стиснув зубы, молчит. Что хотела, то и получила. Ничего, главное — пережить начало. К тому же, это отличная возможность похудеть. Келли заставляет себя искать дальше, открывать светлые стороны до тех пор, пока тьма не отступит окончательно. Фосси идёт мимо в плаще с небрежно накинутым капюшоном: на дождь, видимо, уже давно не обращает внимания. Собака Синди, тоже мокрая насквозь, задорно дёргает обрубком хвоста и лезет ей под ноги. Встретившись с Келли взглядом, Фосси подходит к окну. Келли поспешно открывает раму, впускает туман, холодный воздух и тёплый вопрос: — Ну как? Всё нормально? — Отлично! Фосси пристально вглядывается в неё — секунда, две, три, пять. Кого она видит? Очередную практиканточку, которая пытается храбриться, но через неделю сбежит обратно в цивилизацию, сверкая пятками? Заучку из Стэнфорда, слишком умную в теории, но неспособную выдержать тяготы полевой работы? Бесящуюся с жиру дочку великого Джимми Стюарта? В любом из этих мнений она не будет одинока. Фосси молча кивает и идёт дальше. Синди ненадолго задерживается: должно быть, рассчитывает, что Келли даст ей что-нибудь вкусненькое. Было бы что! Келли бы и сама не отказалась. Первая ночь в Карисоке — незабываемое впечатление. Почему-то Келли ожидала звенящей тишины, но со всех сторон доносятся самые разнообразные звуки: с луга — фырканье буйволов, из зарослей — пронзительные вопли дамана, откуда-то снизу — трубные голоса слонов. Лес кажется армией великанов, застывших в угрожающих позах и готовых в любой момент штурмовать лагерь. Дождь почти перестал, и Келли, слишком возбуждённая, чтобы заснуть, шлёпает по размытой тропинке прочь от своей хижины. В общую какофонию вплетается заунывный напев: в этой части Карисоке, которую Фосси называет Геенной, расположились руандийцы. Здесь они курят свои самокрутки, чья вонь почти перебивает запах костра, играют на примитивных дудочках и, конечно, сплетничают. Главная тема — их нанимательница. На чудовищно исковерканном английском Рвелекана хочет объяснить, что у Фосси «ребёнок в голове». Келли предлагает перейти на суахили, но там ситуация немногим лучше. В конце концов, они расходятся, толком не поняв друг друга. Узкий луч света шарит по мокрой траве. В темноте журчит ручей. Келли растворяется в ощущениях, пытается (и не может) осознать, что она действительно в Вирунге и скоро увидит горилл, а не проснётся в своей постели в Беверли-Хиллз: задремала с номером «Нэшнл Джеографик» на коленях. Впереди, будто корабельный фонарь на носу «Летучего голландца», в окне Фосси мерцает керосиновая лампа, рассеивая ночной туман и притягивая взгляд. Налетит ли Келли на рифы, если рискнёт приблизиться? — Заблудилась? Налетает. Со всего маху! Келли не заметила капитана призрачного корабля, сидящую на крыльце в тенях, и сердце чуть не выпрыгивает из груди. — Уф! Дайан! — Ты искала кого-то другого? Или, может, сортир? Он всегда ближе, чем ты думаешь. Келли осторожно переводит луч фонарика. Фосси ухмыляется из-под капюшона. — Попытка шутки. Ладно, неудачная. Что ты хотела? — Просто… осматриваюсь, — пожимает плечами Келли. Фосси отодвигается чуть в сторону, освобождая место рядом. Келли не видит сигарету у неё в руке, но запах накрывает с головой. — Я оценила, что ты не ноешь, — деловито сообщает Фосси. — Приятное разнообразие, — Келли не знает, что ответить. — У каждого первого из вашей братии воспаление важности, а каждый второй при этом — беспомощный ботаник. Не поддавайся, пожалуйста, их тлетворному влиянию. Келли торжественно — пусть и молча — обещает, что не поддастся.*
Фосси выбрала для её первого похода к гориллам один из редких ясных дней, и Келли, почти неделю не находившая себе места, теперь ничуть об этом не жалеет. Не скрытый ни туманом, ни дождём, перед ней раскидывается потрясающий вид на соседние вулканы. Совсем другим предстаёт и лес: Келли не подозревала, что существует столько оттенков зелёного. В солнечных лучах деревья крестовника со своей причудливой формой похожи на огромные связки петард, которые только что взорвались. Этот день стал бы незабываемым в любом случае, но погода, безусловно, украсила его. И завтрак. О, завтрак! Всего-то тосты да пара яиц, ничего выдающегося, а Келли растрогалась так, что едва смогла поблагодарить. Хочется бежать бегом, только Фосси не торопится, и путь по краю топи, потом через цепочку небольших холмов у восточной стороны горы Карисимби и дальше вперёд, сквозь заросли, кажется бесконечным. Сначала Келли думает, что Фосси остановилась глотнуть кофе из термоса, но та опускается на корточки и внимательно разглядывает примятую траву. — Вот. Тут я вчера их оставила, они не успели уйти далеко. Это будет группа четыре. Келли судорожно пытается вспомнить фотографии горилл из соответствующей папки и зарисовки их носов. Форма ноздрей и количество складок у всех уникальны, даже если для неё это пока не очевидно. След идёт под уклон. Ухватившись одной рукой за куст, другой Фосси раздвигает ветки, и Келли впервые видит вживую горную гориллу. Огромный самец-сильвербэк, со смаком жующий толстый стебель, поднимает голову, как человек, которого окликнули по имени. — Дядюшка Берт, — шепчет Фосси. — Он не боится меня, но должен убедиться, что ты тоже безобидна. Тогда и остальные подойдут полюбопытствовать. Ещё несколько горилл наблюдают, осторожно выглядывая из-за спины своего лидера, который отбрасывает стебель и, с удивительным для такого гиганта проворством перемахнув через поваленное дерево, приближается к людям. — Держи, — Фосси протягивает несколько листьев. — Почавкай, сделай вид, что ешь. Келли стоит на коленях, будто зачарованная, забыв обо всём. Машинально подносит листья ко рту, не отрывая глаз от Дядюшки Берта. Что-то мелькает в тёмном взгляде гориллы, что-то настолько осмысленное, что Келли покрывается мурашками с головы до ног. Фосси кладёт руку ей на затылок и заставляет пригнуться. — Не смотри в глаза, это вызов. Пусть он привыкнет. Сильвербэк гулко бьёт себя кулачищами в грудь, с рычанием выдирает ближайший кустарник. Келли облизывает губы. Во рту сухо, как в Африке. Не в Вирунге, а в настоящей Африке, с пустынями и раскалённым воздухом. — Надо показать ему, что не собираешься нападать. Вот так, — Фосси утробно урчит, мягко, успокаивающе. — Наоом, наооом. Повтори. У Келли получается с первого раза. Фосси каждый день открывает ей дивный новый мир. Несёт своё слово сверху, как заправский пророк, сидя на мощной ветви хагении и указывая на границы ночных гнёзд. Келли бросает туда маленькие клочки бумаги, чтобы не посчитать потом одно и то же гнездо дважды. Гориллы в любом случае каждую ночь устраивают новые. — В таких, как вон то, у самого края, спят молодые самцы или самки без детей. Подростки и самки с потомством кучкуются вокруг лидера-сильвербэка. Ну, где было его место? — Келли отмечает. — Так можно примерно определить состав даже незнакомой группы. Келли смотрит на Фосси снизу вверх. — Есть что-нибудь, чего вы не знаете о гориллах? — Есть. Продолжение не следует.*
Когда вечером Келли получает приглашение «посидеть, поболтать» у костра, она чувствует себя избранной. Смешно, учитывая, что выбора-то никакого и нет. Кроме африканцев, с которыми, как она уже заметила, Фосси старается общаться не больше необходимого. Почему — не совсем понятно. На её взгляд, они очень приятные люди, всегда готовые помочь, а те, у кого получше с суахили, — ещё и развеселить шуткой. Костёр горячо пылает и уютно трещит. В полумраке выделяются белые гетры Фосси, протянувшей к нему ноги. — Привет, присоединяйся! Рядом бутылка виски и две простые кружки: походная романтика в чистом виде. Келли подходит, отмахнувшись от длинной бороды мха, свисающей с ближайшего дерева. Инициативы в разговоре стоило бы ждать от Фосси, но та молчит, и Келли, отхлебнув, решается: — До чего звёзды яркие, никогда таких не видела… Вы верите, что где-то ещё в космосе есть жизнь? Можно было, наверно, сказать что-то пооригинальнее. Ну да сойдёт. Фосси пожимает плечами. — Где-то ещё, конечно, есть разумные существа, но вот в то, что они долетают до нас, я не верю. Они должны быть где-то очень далеко… Машут своими щупальцами и точно так же не подозревают о нашем существовании. Может, Хичкок снимет про них очередную страшилку. Он и про горилл, кстати, собирался снять. Альфред — большой друг семьи Стюартов, но об этих его планах Келли не слышала. — Когда это? — В прошлом году, когда я разъезжала с лекциями. Встретились на одной вечеринке. Он меня допросил с пристрастием: что, быстро гориллы могут растерзать человека? Насколько вообще они свирепы? Я сказала: примерно, как овечки… Он только фыркнул и сразу отошёл. Очень был разочарован. Кружки задорно звякают друг о друга. Дальше — проще. Что-то тычется в спину. Келли, успевшая за секунды навоображать невнятных ужасов, шарахается и чуть не падает в костёр, но это всего лишь Синди перелезает через бревно и удобно устраивается между людьми, положив голову на тяжёлый ботинок хозяйки. Фосси наклоняется потрепать её по загривку, бормочет что-то ласковое, Синди блаженно закрывает глаза, и потом все снова сидят в молчании, вслушиваясь в треск костра. — Смотри, — наконец, говорит Фосси, заглядывая в горлышко бутылки. — Тут рождаются метафоры. Келли не привыкла к ударным дозам крепких напитков и может только хихикнуть. Но Фосси права: голова кажется пустой, а лицо — туго натянутым, как кожа на барабане. Главное, стучать по нему не стоит. Келли хихикает снова и больше ничего не помнит. Утром она приходит в себя в своей хижине. В висках грохочут давешние барабаны. Фосси, заглянувшая её проведать, бодра, полна сарказма и клянётся, что отнесла Келли в кровать на руках. «Да-да, вот на этих самых». Келли смотрит недоверчиво. Руки, конечно, большие и сильные, никто не спорит, но она ещё недостаточно сбросила вес, чтобы другая пьяная женщина могла дотащить её через весь лагерь. Значит, тащили африканцы. «Стыдобища!» — сползает под одеяло Келли. Вечерние посиделки у костра (или, если погода совсем плохая, у камина в Мавзолее — хижине Фосси) становятся традицией. Келли, правда, старается больше не пить, максимум — пиво, но оно здесь оставляет желать много лучшего. А вот у Фосси бутылка — постоянная спутница. Это настораживает, и однажды Келли в шутливой форме намекает на то, что злоупотреблять спиртным, возможно, не стоит. Фосси пропускает замечание мимо ушей, не показывает ни жестом, ни взглядом, что вообще слышала его, хотя от неё не ускользает ни одна деталь, если речь идёт о чём-то другом. Яснее ясного. Да и действительно, с чего Келли взяла, что имеет право вмешиваться? — Вы рисуете! Келли сама не знает, почему так удивилась: могла догадаться, учитывая качество карандашных набросков горилл и местности вокруг лагеря. Вчера Фосси получила очередную порцию личных вещей из Штатов и позвала Келли помочь с разбором; в одной из коробок обнаружились несколько альбомов. Келли листает плотные страницы пейзажей, натюрмортов и шаржей, на её взгляд, почти профессионально написанных. — Дайан! Это же здорово! — Я думаю начать снова, очень успокаивает. Хочешь сделать заказ? Келли не отказалась бы от собственного портрета. Или, если на то пошло, автопортрета Фосси (с автографом). Не определившись, который из вариантов нахальнее, она пожимает плечами: — А можете нарисовать, каким был бы Карисоке, если бы это был корабль? — Ого! Не хуй собачий! Принято, юнга. Келли сидит, откинувшись, в шезлонге, Фосси — на табуретке рядом (когда такое стало возможным?), и обе не сводят глаз с белоснежного пика спящего вулкана. — Знаешь, есть легенда: после смерти души праведных коротают вечность на вершине Карисимби. Если бог вообще существует, трудно придумать место, где человек мог бы быть к нему ближе… Как по-твоему, есть у нас шанс туда попасть? У Фосси в одной руке стакан, в другой сигарета, а на голове сбившаяся ямайская шапочка. Самое то, чтобы рассуждать о духовном. — Может, просто выбрать день и подняться? — пытается отшутиться Келли. Фосси энергично качает головой. Шапка окончательно сползает на затылок, Келли разрывается между желанием поправить её и необходимостью соблюдать дистанцию. — Я пробовала, но всегда возвращаюсь с полдороги… В шестьдесят девятом я забралась особенно высоко и нашла на склоне череп сильвербэка. Думала использовать в учебных целях, но его аура!.. Честное слово, от него исходила какая-то странная энергия, мне было трудно даже держать его в руках. Пришлось запереть в одной из кладовок. В Африке, а в Руанде особенно, «странная энергия» исходит практически от всего. Невольно поёжившись, Келли украдкой оглядывается. Здесь она готова поверить в любую эзотерику, чёрную магию, витающую между деревьями. Наверно, Фосси может найти тот череп, если попросить, но действительно ли Келли хочется сталкиваться с этим? Нет, пожалуй, нет. — Гориллы должны отправляться на Карисимби после смерти. Самые праведные души… Только это совсем не утешает, — Фосси опрокидывает стакан. Шапка, наконец, падает. Схватив её прежде, чем она успеет намокнуть в траве, Келли горячо шепчет: — Мы их спасём, Дайан! Выгоним браконьеров из парка. Вы всё делаете правильно! Фосси бросает на неё удивительно трезвый, неожиданно острый взгляд. — Через годик спрошу тебя снова. Фон разговора — шум дождя и джазовая пластинка. В комнате лёгкий чад: опять что-то с трубой, и Фосси бурчит, что печка дымит больше, чем она сама. Келли трудно представить, сколько она тратит на крепкие до слёз местные сигареты «Импала». — Я никогда не задумывалась, что Беверли-Хиллз — какое-то культовое место. Помню, в одной статье про папу наш дом назвали особняком. Мне было так смешно! Ну какой особняк? Особняки где-нибудь у английских аристократов, а у нас просто дом, и не вот уж большой. Фосси смотрит с таким интересом, что на миг Келли ощущает себя Солнцем, центром вселенной. Она закомплексованный интроверт и не очень популярна в компаниях. То, что другой человек (взрослый, опытный человек, известная учёная) может увидеть в ней и её историях что-то увлекательное, наполняет радостью и гордостью. — Расскажи ещё про детство, — просит Фосси. О собственной семье она никогда не распространяется, в самом начале ограничившись категоричным: «Я не люблю своих родителей». Поэтому Келли говорит за двоих и сомневается, что когда-либо у неё был более благодарный слушатель.*
Фосси высокая и худая. Красивая, храбрая и решительная. Талантливая и знаменитая. Совершенно недосягаемая. «Я хочу стать, как она, — отчаянно думает Келли. — Хочу стать ей».*
Как ни прижимай к глазам бинокль, на противоположной стороне ущелья всё равно почти ничего не разглядеть. День явно не самый подходящий для полевых исследований, и Келли подозревает, что Фосси просто захотелось выбраться из лагеря. Она не спеша откручивает крышку термоса, вытряхивает вторую, осторожно разливает горячий чай. Спрашивает почему-то шёпотом: — Дайан, вы верите в дружбу? — и сразу чувствует необходимость уточнить (с кем бы ещё она могла возникнуть?). — Между людьми. — Больше даже, чем в любовь, — с готовностью отвечает Фосси. — Если человек разлюбил, это уже никак не исправишь. А за дружбой можно ухаживать. Боб Кэмпбелл разлюбил. Келли не уверена, что способна представить, в каком состоянии осталась Фосси после его отъезда из Карисоке. — А любовь может перейти в дружбу? Фосси поправляет капюшон. — Не у меня. — А наоборот? — Не у меня. Они допивают чай в молчании, но не напряжённом, а вполне уютном. Дождь усиливается, видимость падает окончательно. Пахнет холодом. — Я хочу сама найти дорогу, Дайан, попробую? И благополучно находит. — Ты могла бы быть моей дочерью, — неожиданно говорит Фосси. — Я бы страшно тобой гордилась. Это, пожалуй, не совсем то, что Келли хотела бы услышать, но всё равно — очень важно.*
Миссия ответственная: подробно изучить сексуальное поведение горилл во вверенной ей группе. Днём Келли записывает сухую статистику, вечером, беспокойно бродя вокруг хижины, рифмует неловкие строчки. Ритм подпрыгивает, как танцующая хромоножка. Иногда Келли кажется, что это самая глупая её затея за последние годы, и хочется просто швырнуть листки в огонь. Но Фосси мрачна и особенно много пьёт, так что надежда чуть поднять ей настроение перевешивает. Гориллы — сплошная загадка науки, Кого ни спросите, вам скажет любой — Мы терпим поистине адские муки, Чтоб отследить их контакт половой. Наблюдения собрав, К вам пришла сегодня я. Подсмотрела среди трав, Как же строится семья. У самок шимпов — надо знать! — Внизу краснеет кожа. Увы, не можем так сказать Мы про гориллу тоже. Я просчитала цикл весь — В нём двадцать восемь дней. А течка — два, что есть, то есть, И самки здесь главней. Самка — это кочегар Корабля любви. И самца, коль он не стар, Поди останови! И ещё несколько страниц. Келли захлопывает папку. Так можно бесконечно перечитывать и править, а сдать желательно уже сегодня. Поборов искушение передать отчёт с кем-нибудь из африканцев, она идёт через Карисоке сама, а решимость тает с каждым шагом. Фосси не сразу открывает дверь. В Мавзолее работает магнитофон, гориллы визжат, урчат, бьют себя в грудь. У Фосси в руке кусочек плёнки, она берёт папку, почти не глядя. — Хорошо, займись пока диссертацией. Келли с облегчением сбегает. Если наставница не оценит её выходку, то, по крайней мере, успеет немного остыть до следующей встречи. Фосси появляется через два дня, к вечеру, и пристраивает на плечо ошарашенной Келли большую плюшевую гориллу. — Познакомься со Старушкой Энн. Она — что-то вроде переходящего кубка, вручаю стажёрам, когда они меня радуют. Последний год Старушка была очень одинока. — Спасибо, Дайан, — бормочет Келли. — «Кочегар корабля любви»! Ну, даёшь! — Фосси смеётся, громко и искренне, что называется, от души, и глаза её сияют. Келли счастлива.*
В первый раз Келли видит Сэнди Харкурта за несколько минут до его отъезда. Все, кто спускается к «парковке» у подножья, так или иначе проходят мимо её хижины, и ранним утром, готовясь к очередному дню в поле, она замечает его на тропинке в компании следопытов. Сэнди красавчик и знает об этом. Из тех парней, кто действительно может выбирать: вряд ли хоть одна откажет. В Стэнфорде Келли любовалась такими издалека. В Карисоке она не должна чувствовать себя ни в чём ниже него, но по привычке остаётся в стороне, наблюдая из окна, как тут же прекращается смех и дружеский разговор, когда быстрым шагом подходит Фосси. Африканцы спешат заняться своими делами. Фосси протягивает ему что-то — забыл, наверное, — и Сэнди хмурится. Смотрит исподлобья, чуть наклонив голову вперёд, как буйвол перед боем. Они обмениваются короткими фразами. Фосси, бледная, с тенями под глазами, кажется расстроенной, почти больной. Через несколько напряжённых мгновений Сэнди резким движением возвращает то, что она отдала, решительно разворачивается и шагает дальше, прочь из лагеря. — А хуй радугой не встанет?! — кричит Фосси вслед. Келли надеется выспросить что-то в вечерней беседе, но Фосси пропадает почти на неделю. Африканцы могут сообщить лишь, что она здорова и ругается так же громко, как обычно. Келли не рискует навязываться — варится в собственном соку. И этот эпизод на окраине Карисоке, и Сэнди сам по себе очень интригуют. Келли знает, что он пишет диссертацию в Кембридже, в Руанду приезжает не в первый раз и этим летом помогал с переписью горилл на другой стороне Карисимби. Фосси чаще всего отзывается о нём со сдержанным уважением, но иногда, когда алкоголь уже подходит к концу, выдаёт что-нибудь в духе «подлеца» или «скотины», а то так и «хуя пушистого» (от её оригинальных оборотов Келли до сих пор слегка краснеет). В Геенне преобладает другое мнение. — Мсье Сэнди говорит, мадемуазель должна давать нам больше франков, — сверкая белыми зубами, улыбается Немейе. Остальные подхватывают: никогда не кричит, если им что-то непонятно, угощает сигаретами, не гнушается выпить с ними помбе — сваренного тут же в лагере бананового пива, на взгляд Келли, совершенно отвратительного. В общем, среди руандийцев Сэнди популярен. Келли мысленно возвращается к нему ещё пару дней, но потом в группе пять происходит убийство детёныша, и ей становится не до этого.*
Три месяца спустя Фосси отбывает в большой мир: у неё запланирован лекционный тур и очередной семестр в Кембридже. Утром в день отъезда они перекусывают вместе, сидя за самодельным столом возле хижины. Холодно, но ясно; Фосси, засучив рукав куртки, кормит с ладони маленькую серую птичку, названия которой Келли не знает. — Сэнди должен подняться ближе к обеду, лагерь на нём, но ты присматривай. Особенно за Кимой, с ней он не ладит. Келли улыбается: да и кто ладит с «домашней» мартышкой, кроме самой Фосси? Создание совершенно непредсказуемое, Кима будет сидеть у тебя на плече тише воды, ниже травы, а потом вцепится в волосы так, что мало не покажется. — Конечно, Дайан. — Если вспомнишь, что тебе надо ещё что-нибудь привезти, сразу пиши. Можешь даже послать телеграмму, — Фосси вздыхает. — Чёрт, до чего не хочется уезжать, всё-таки Англия — совершенно не моя страна. В прошлый раз каталась по южной части — пять дней коту под хвост. Такое ощущение, что все дороги однополосные, а ездят по ним одни грузовики! И ещё вечный ремонт. Природа, может, и красивая, но ты только и смотришь, как бы обогнать очередной грузовик, так что времени нет любоваться. — Главное — не говорить об этом Сэнди, — Келли собирает хлебом остатки джема. — Но всё же вы сначала в Штаты… Мои родители будут очень рады, если вы их навестите, — вообще-то она думала передать приглашение ещё на прошлой неделе, потом отказалась от этой идеи, и вот всё-таки не выдержала. — Папа хочет познакомиться… и, конечно, посплетничать. — О, вот уж с чем не должно быть проблем! — встревоженная громким смехом птичка решает, что на крыше будет спокойнее. Келли пользуется этим, чтобы взять освободившуюся руку Фосси. — Дайан, я вам так благодарна! За возможность поработать в Карисоке и за то, что всему меня научили. И… и за тот завтрак, когда мы первый раз пошли к гориллам. — Н-да, он был уж получше этого! Не сгорел, по крайней мере, — отшучивается Фосси, но Келли видит, что она тронута. Через час, расставаясь на том же месте, где в прошлый раз стоял Сэнди, обе не скрывают слёз.*
Поначалу Келли не может не относиться к Сэнди с лёгким предубеждением, но быстро понимает, что неправа. В нём нет (по крайней мере, не проявляется в общении с ней) ни надменности, ни самовлюблённости, а есть — здоровая уверенность в себе, тонкое чувство юмора и потрясающая работоспособность. Если он будет продолжать в этом духе, думает Келли, то вскоре станет вторым после Фосси мировым авторитетом по горным гориллам. У Сэнди вообще много амбиций. Хотя отдыхать он тоже умеет, и не с бутылкой, как начальница, а с гитарой, на которой играет просто отвратительно. Келли не играет вообще, но это не мешает им проводить весёлые вечера в попытках переложить на музыку стишки про размножение горилл. А ещё по вечерам они ловят Киму, чтобы водворить её в клетку. Мартышка верещит и швыряет в них всё, что подворачивается под цепкие ручонки, и чтобы справиться с ней, надо действительно настроиться на командную работу. Келли и глазом моргнуть не успевает, как чувства к Сэнди превращаются во что-то гораздо большее, чем приязнь. Беда приходит, как всегда, откуда не ждали. То, что письмо Фосси сильно задержалось, не удивительно: разбирая коробки, они шутили, что девизом африканской почты должно быть «Спасибо, что дошло». Келли нетерпеливо вскрывает конверт, и вот там-то притаился сюрприз. Дорогая Келли! Рада, что ты проводишь много времени в поле, но не забывай, что длительность наблюдений далеко не всегда находится в прямой связи с их успешностью. Это указывает лишь на твоё упорство, о котором все и так прекрасно знают. Можно наблюдать некое явление хоть 1000 часов и совершенно ничего не понять в его механизмах (особенно, если заниматься этим в сопровождении недурного собой молодого человека). Меня очень озадачил предварительный финансовый отчёт. Понимаю, что в период брачных игр хочется жить на широкую ногу, но смею напомнить: деньги для этой ноги даёт моя рука. Вы оба — стажёры, как бы ни хотелось вам видеть себя чем-то большим. Надеюсь, вы хоть изредка отрываетесь друг от друга, и я не обнаружу вас в обнимку на руинах лагеря. И ещё одна очевидная истина: для исследования горилл нам в первую очередь нужно, чтобы они оставались в живых. Голодные и оборванные патрули уничтожат меньше капканов. Поразмысли об этом при следующем распределении средств, потому что Сэнди уже явно не головой думает. В низу листа набросан рисунок: длинная мумия лежит, словно в саркофаге, в постели Фосси, а над ней — надпись: «Народ протестует, но она ещё здесь». Келли машинально переворачивает страницу, ища продолжение. Оно есть и написано в том же снисходительном, почти презрительном тоне: даже краткий рассказ о собственных новостях из Кембриджа Фосси умудрилась превратить в упрёк. Обида поднимается из глубин, обрушивается, как цунами на беззащитный пляж. Чем Келли заслужила такое отношение? Что за толстые намёки на жажду власти? Потом начинается самокопание. Келли жалеет, что не осталось копий её собственных писем: неужели там действительно было что-то, давшее Фосси право на эти более чем странные заявления? Почти наверняка. Не возникает же такое на ровном месте. Может, Келли писала о Сэнди слишком много и восторженно, создала впечатление, что он гораздо важнее работы? Может, проявила недостаточно интереса к успехам Фосси в Кембридже? Вечером выясняется, что Сэнди получил похожее послание, но его это совершенно не заботит. — Ну, ты же знаешь, что Дайан иногда бывает немного не в себе? И слишком увлекается теорией заговоров. А уж вне Карисоке она переживает в двадцать раз сильнее. Мимо ушей, Келли! Легко сказать! На ночь Келли нет-нет, да и колется снова острыми, как иголки, строчками. Мазохизм чистой воды. Два других письма не лучше первого. Фосси не хочет даже возвращаться «в такую обстановку». Что? Что это вообще? Какая «такая» обстановка и откуда она это знает? Келли не может больше этого выносить. Нужно всё выяснить — решительно и чётко. В день икс Келли забрасывает рюкзак на плечо. — Я встречу её внизу. Попробую поговорить по душам. Так всё-таки трудно судить… Надо просто избавиться от этой недосказанности. Всё будет нормально, — она убеждает больше саму себя, чем Сэнди, который от идеи не в восторге, но остановить не пытается. В кафе на веранде при гостинице Киниги почти никого. Чуть колышутся белые шторы, чуть покачивается паршивое вино в бокале. Хозяин сказал, что Фосси буквально только что заселилась в номер: значит, ждать недолго. Но пятнадцать минут кажутся часами. Келли сидит за столом, и рядом с ней сидят тишина и надежда. Наконец, Фосси спускается со второго этажа, подтянутая и нарядная в розовой рубашке и тёмных вельветовых брюках. Она постриглась, волосы едва достают до плеч. Не сдержав порыва, Келли вскакивает ей навстречу… Фосси замирает на нижней ступеньке, явно не разделяя этих чувств, и Келли изображает приветствие странным, неловким движением, и опускается обратно — снова та неуклюжая толстушка, которой была вначале. В итоге они устраиваются друг против друга, напряжённо наблюдают, как гроссмейстеры перед решающей партией. Когда-то Фосси смеялась, что с человеком, сидящим с тобой бок о бок, нелегко пикироваться. Келли хочет взять стул и демонстративно переставить его. Ничего не выяснять, а просто признаться, что скучала. Но от Фосси веет отчётливым холодком, и она решается только на ненужный вопрос: — Хорошо добрались? — Угу. С этого момента Фосси полностью поглощена едой. Келли кусок не лезет в горло. Столик крошечный, при неосторожном движении можно столкнуться коленями, но кажется, что Фосси по-прежнему очень далеко, на другом континенте — не дотянешься. Келли едва дожидается момента, когда тарелки уносят. Да, наверное, в данном случае прямой путь — лучший. — Я хотела с вами поговорить, прежде чем вы подниметесь в лагерь. — Не поверишь: я догадалась! Во взгляде Фосси — весь скепсис мира. «Поговорить? Попробуй. Только что нового я могу услышать? Начало пока жалкое». И Келли теряется, как будто стоит перед огромной аудиторией, а все выученные слова вылетели из головы. Тогда — экспромт?.. Келли отказывается от заготовок и спрашивает о самом главном, самом важном. От реакции Фосси будет зависеть, имеет ли вообще всё это смысл. — Дайан, мы ведь всё-таки ещё… друзья, да? — Не знаю, — нарочито легкомысленно отвечает Фосси, крутя в руках бокал, — посмотрим, что ты скажешь дальше. Это не однозначное «нет». Становится чуть легче дышать. — Меня очень расстроили те письма, я не совсем понимаю, что вы имели в виду. Я не думала, что наши с Сэнди отношения так повлияют на… наши с вами. Мы ничего криминального не планировали, а Сэнди мне правда очень нравится… — Ещё бы. Наверное, этот вопрос не стоит задавать, но Келли мучается слишком давно. Вдохнуть. Выпалить. — Вы ведь его не ревнуете? Пауза. Неправильный ход. Фосси взорвётся и разметает гостиницу по брёвнышку. — Что за странные фантазии. «А меня?» Келли прикусывает язык. Взрыва не произошло сейчас, но не факт, что он отменяется совсем. — Я не собираюсь бросать работу, Дайан, — «и вас тоже». — Просто… На самом деле я таких чувств ещё никогда ни к одному парню не испытывала. Фосси не впечатлена. — Ну, тогда развлекайтесь. Хотя у вас это наверняка прекрасно получается и без моего благословения, — она ставит бокал на стол. — Мне плевать. Меня волнуют только ваши отчёты. Келли знает, что в любви нет ничего постыдного. Она не обязана ни перед кем оправдываться. Но Фосси смотрит как-то слишком пронзительно, и у неё помимо воли вырывается: — Нет, мы с ним не спим, он… он почему-то боится. Фосси встаёт прежде, чем она успевает договорить. В несколько широких шагов пересекает кафе и исчезает на лестнице. Её стул пару секунд опасно балансирует, потом с приглушённым стуком возвращается в исходное положение. Келли дышит. Медленно, ровно. Вдох, выдох. Надеяться, что Фосси оттает и предложит вместе подняться в лагерь, было наивно. Действительно ждать от неё этого — откровенно глупо. И плакать, конечно, тоже. Келли проводит рукой по глазам, подзывает официанта и заказывает ещё вина.*
В первые дни Карисоке сотрясают скандалы. — Келли постоянно себя винит, — кричит Сэнди, — а за что?! За то, что ты навыдумывала ерунды, а потом так уверовала в неё, что хрен кто переубедит? За то, что у тебя день не проходит без бутылки? За то, что ты считала нас обоих своей собственностью? Дайан, признай, ты сама себя разрушаешь, потому что всегда была к этому склонна. При чём тут мы и должны ли мы идти с тобой на дно? У тебя натуральная паранойя, и твои фантазии — как те самоисполняющиеся пророчества. Тебе кажется, что мы отнимем у тебя Карисоке, — а нам придётся это сделать, если ты и дальше будешь терять связь с реальностью! Фосси, в свою очередь, упоминает змей, пригретых на груди, пьедестал, с которого Сэнди пора бы слезть, обманутое доверие и плачевное состояние хижины, в которой он жил. Келли она после нескольких слишком эмоциональных попыток окончательно выяснить отношения предпочитает вообще игнорировать — и это, пожалуй, хуже. После бури наступает затишье. Почти две недели враждующие стороны стараются не попадаться друг другу на глаза, весьма в этом преуспевают, и жизнь потихоньку возвращается в привычную колею. Поэтому, когда Сэнди проявляет инициативу («Я пригласил Дайан на ужин. Ты, наверно, права, нам всё равно ещё всем вместе работать, нет смысла её избегать…»), Келли оказывается не готова. Катастрофически не готова! Дело даже не в том, что нужно бы поставить на стол что-нибудь поприличней осточертевших консервов. Она не решила, как и что говорить, не уверена, получится ли смотреть Фосси в глаза и улыбаться. Всё самое плохое уже подумано, высказано и даже отчасти сделано, испортить сложившуюся ситуацию практически невозможно, и всё же первая реакция Келли — паника. Фосси трезвая, как стёклышко, — непривычно даже, а вместо растянутого свитера на ней идеально сидящая чёрная водолазка. Она тоже сделала над собой усилие и принесла в качестве оливковой ветви кассету с записью вокализаций восьмой группы. — Спасибо, Дайан, проходите, — бормочет Келли, глядя куда угодно, только не в лицо Фосси. — Очень вкусно пахнет, — непринуждённо замечает та, и на один краткий, ослепительный миг Келли хочется просто обнять её, потому что тогда наверняка спадут неведомые чары, заставляющие всех троих вести себя по-идиотски. Но память начеку: подсказывает неоправданно жестокие слова, и порыв снова стихает. — Келли весь вечер провела на кухне, — говорит Сэнди, а в голосе слышится: «Такого гостеприимства ты точно не заслуживаешь». — Лучше бы она его провела за отчётом, — почти как раньше, почти как добродушный подкол, сколько их таких было! Только для Келли ничего уже не по-прежнему. Отчёт. Гориллы. Общая тема и вполне безопасная. Натянуть улыбку. — Да, я как раз опишу, как взяла в группу зеркало. Собрались Симба и вся женская компания, вертелись перед ним, заправские модницы! — А Дядюшка Берт плевать хотел, — хмыкает Фосси. — Ну, да, ему такое баловство по статусу не положено… На этом разговор глохнет. Несколько раз то Келли, то Фосси ещё пытаются завести его снова, но не выходит, Сэнди (на минуточку — автор идеи!) вообще только стискивает челюсти, и ужин тянется в молчании. Наконец, Фосси встаёт из-за стола, криво ухмыляясь. — Явись чума, вы бы и то больше обрадовались. Я ухожу, не мучайте себя. Нужно, наверно, её остановить, но Келли вздыхает с облегчением. Тут же становится стыдно. В последней попытке спасти положение она предлагает: — Возьмёте пару котлет? — и морщится от того, как фальшиво звучит голос. Фосси качает головой и выходит, закрывает за собой дверь, а Келли закрывает лицо. — Ужас. Безнадёга! Сами позвали, сами всё и испортили… — Значит, не судьба, — резюмирует Сэнди без особого сожаления.*
Буйволы забредают в Карисоке крайне редко, предпочитая держаться по ту сторону ручья, но любопытному детёнышу до традиций дела нет. У него огромные уши-локаторы, крошечные рожки, умильные тёмные глаза, и Келли готова поклясться, что он улыбается. Хочется подойти ближе, погладить, может быть, он это даже позволит, но Фосси, притаившаяся с фотоаппаратом, нетерпеливо машет Келли, чтобы и думать не смела. Африканцы выглядят не на шутку напуганными и стремительно исчезают из виду. Келли не удивлена, это обычная их реакция, когда Фосси не в духе. Мысль о том, что бояться они могли вовсе не Ведьмы Вирунги, приходит слишком поздно. У прелестного детёныша, конечно, есть грозная мать. Раз… два… три… кто не спрятался, я не виновата. Келли ныряет в траву, как нырнула бы в воду, — рыбкой, но тут же вскакивает снова. С рёвом буйволица проносится по лагерю. Зажав обеими руками рот (на щеках могут остаться следы), Келли беспомощно смотрит, как стремительно сокращается расстояние между ней и Фосси, которой просто некуда деваться. Обрывки мыслей сталкиваются в голове. «Сметёт!.. Как же я тогда?.. Не попросила прощения!.. Теперь Сэнди главный?..» — М-мать! — выкрикивает Фосси. Или что-то вроде этого. И больше Келли её не видит. Распухшая лодыжка уже сменила несколько оттенков синего цвета и теперь неумолимо чернеет. Фосси прикладывает стакан виски, которым запивает обезболивающие, к ссадине на лбу и изрекает задумчиво: — Колосс на глиняных ногах. Мешать таблетки с алкоголем — всё равно что дружбу с работой, очень плохая идея. Но себя Келли не винит: трудно не поддаться очарованию долгих ночей у костра, когда кажется, что в целой вселенной других людей просто нет. Ей и сейчас, несмотря ни на что, хочется коснуться Фосси, убедиться, что остальные кости целы. Не зря руандийцев заставили-таки выкопать вокруг всех хижин дождевые канавы! Легко отделалась. — Ну как вы, Дайан? Я вечером загляну ещё вас проведать. Нужно пока что-нибудь? Фосси отводит глаза и молчит. Келли успевает сделать шаг-другой к двери и лишь потом слышит очень тихое: — Не уходи. «Слишком тихое, — нашёптывает затаённая обида. — Можно сделать вид, что ничего не было». Келли оборачивается. По лицу Фосси отчётливо видно, как тяжело далась ей эта просьба. «Переспроси, — не унимается обида. — Пусть повторит». Нет. Келли выше этого. Она садится на стул у кровати и остаётся там до тех пор, пока Фосси не засыпает (или, наверно, лучше сказать — отключается?). Келли осторожно берёт у неё из пальцев пустой стакан, ставит на тумбочку. Смотрит на лодыжку Фосси, потом на неё саму — она выглядит несчастной и постаревшей. «Как всё это глупо», — думает Келли. К себе она возвращается с уверенностью, что все дурацкие недопонимания можно будет исправить. Сэнди провёл чрезвычайно плодотворный день в поле и жаждет поделиться своими находками. Келли слушает, спрашивает, комментирует. Ей, безусловно, тоже есть, что рассказать, но новости Сэнди гораздо приятнее. Наконец, она заполняет более или менее длинную паузу: — А мы сегодня наблюдали защитное поведение африканских буйволов. Во всей красе, можно сказать. Вернее, я наблюдала, а Дайан испытала на себе. — Что, она оттаяла? — поднимает брови Сэнди. — Вместе ходили к группам? И правда: оттаяла ли Фосси? Если пока и нет, то процесс определённо начался. Жаль, что для этого потребовался такой опасный инцидент. Келли переживает его заново — топот копыт, крики африканцев, мокрая трава, хлещущая по лицу, прилив страха и адреналина. Потрясённый историей, Сэнди наклоняется совсем близко, и Келли сразу же перестаёт думать обо всём, кроме его голубых глаз, и тёмной точки на левой радужке, и… — Я тебя люблю, — едва успевает он, а потом Келли целует его сама, отчаянно, в полной мере проникнувшись мыслью о хрупкости человека и мимолётности бытия. Они ещё много раз говорят — и показывают — это друг другу. — Я не вернулась к Дайан, — в полусне вспоминает Келли. — Ничего, думаю, она переживёт. — Я обещала, неудобно как-то… Всё-таки с ногой у неё что-то серьёзное… Сэнди крепче прижимает Келли к себе, как будто она может сейчас вскочить и уйти. Но Келли, которой в кои-то веки по-настоящему тепло и уютно, на такое уже не способна. — Дайан давно спит, — шепчет Сэнди. Чертовски хочется верить, особенно, когда он вот так касается губами её уха. Келли настойчиво стучит. Теперь Фосси требуется больше времени на передвижение по хижине, но сейчас дело не в этом, явно не в этом. — Дайан! Дайан, откройте, пожалуйста! Наконец, дверь распахивается. Фосси смотрит на Келли сверху вниз, тяжело опираясь о косяк. — Чего тебе? Вдох-выдох. Раньше помогало. — Я знаю, я собиралась зайти вчера, но вы заснули, я решила вас не беспокоить… — Откуда мысль, что сегодня беспокойства меньше? Что за невыносимая женщина, проще убиться, чем сделать хоть что-нибудь правильно! — Господи! — не выдерживает Келли. — Давайте не будем опять играть в эти игры, я пришла извиниться! Можно войти? Фосси не двигается: видимо, нельзя. Келли не знает, смеяться или плакать, и повторяет беспомощно: — Я же извиниться пришла! — Пожалуйста, — пожимает плечами Фосси. И тут Келли думает: да какого чёрта. Она собирается признать свою неправоту, а её даже не пускают на порог. Какой смысл делать шаг, если нет встречного движения? Искренние угрызения совести, с которыми она шла сюда, исчезают бесследно. — Извините, — механически говорит она, — я постараюсь сдерживать свои обещания. Если что-то понадобится, я готова помочь. Всего хорошего. Не обернуться оказывается почти непосильной задачей. И всё-таки Келли справляется. Ночью Фосси сидит на краю кровати c отстранённо-снисходительным выражением лица. — Зачем вы так? — всхлипывает Келли, прижимаясь щекой к мягкой ткани её фланелевой рубашки. — Зачем эта драма? Я не хочу между вами выбирать! — Фосси не отвечает, потому что ненастоящая. Утром Сэнди бреется, насвистывая какую-то весёлую мелодию. Дилемма не ходит за ним по пятам, тем более во сне. Для него всё ясно и просто.*
Келли понимает, что погорячилась, пообещав невмешательство любви в исследования. Совершенно невозможно сосредоточиться на переносе своих каракулей из тетрадок в итоговый отчёт, когда Сэнди диктует с такими интонациями. Или когда стоит сзади и разминает ей плечи, затекшие от многочасового сидения за пишущей машинкой. В общем, процедура затягивается, и Келли, отправляясь с бумагами к начальнице на три дня позже назначенного срока, будто на виселицу идёт. — Ага! — раскидывает руки Фосси. Интонация не предвещает ничего хорошего. Келли отводит взгляд, замечает на столе полупустую бутылку виски. — Явилась не запылилась! — Вот… сводная таблица и текстовый отчёт. Извините, что задержала. — Три дня — по пизде, причём в буквальном смысле! Ты удивишься, сколько всего можно сделать за три дня, если хотя бы иногда вылезать из койки! У Келли кровь приливает к щекам. — Дайан… Но Фосси уже не остановить. — И это, значит, профессионалы? Поебаться они приехали в экзотическом антураже! А когда к группам ходите, тоже там на травке барахтаетесь? Идиллия? Пастораль?! Тут вам не ёбаная гостиница с номерами на час для ваших пиздоплясок! Тут мой дом, я вас сюда привезла, и я дрочу вприсядку, чтобы вам было удобно делать свою работу, но зачем вам это! — она выхватывает у Келли бумаги с такой злобой, что верхние листки рвутся. — Ты бы лучше с отчётом трахалась. Глядишь, можно было бы его без слёз читать. Келли стоит, оглушённая. Она ожидала, что Фосси будет злиться, но оказалась совершенно не готова к такой буре. Глаза щиплет. — О, вот только не надо разводить лишнюю сырость, и без того хватает, — презрение в её голосе толкает Келли к двери, как огромный камень, ударивший в грудь. — Да, беги, пожалуйся любовничку, что старая сука Фосси сказала тебе правду. Келли не собирается жаловаться Сэнди, поэтому не возвращается сразу в их часть лагеря, а переходит по хлипким мосткам ручей и идёт бродить на лугу. Нет нужды дальше обострять ситуацию. Сэнди взорвётся, явится к Фосси с очередным скандалом — кому от этого будет лучше? Если бы только она просто выслушала, как раньше!.. Может, прийти ещё раз вечером, попытаться? Келли отказывается от этой мысли. Оглядывается на теряющиеся в зарослях хижины, на первые счастливые месяцы. Как всё развалилось? Было ли это действительно неизбежно? Да. Скорее всего, да. Юнга решил сам проложить курс, и капитану это не понравилось — корабль «Карисоке» был обречён сесть на мель. Сэнди плотничает перед хижиной. — Ну как? Всё нормально? «Поебаться приехали в экзотическом антураже». «Глядишь, можно было бы отчёт без слёз читать». Чёрт. Благие намерения Келли покидают её вместе с облачком пара изо рта. — Вообще не нормально! Такого наговорила!.. Сэнди откладывает топор и подходит, чтобы обнять Келли. — Она просто завидует, — говорит в мокрые волосы. — Потому что я с тобой, а не с ней. Келли отшатывается. — Что? С чего ты взял? Сэнди пожимает плечами. — Она пыталась меня соблазнить, когда я вернулся сюда во второй раз. Я не согласился, конечно. Тогда она весьма неловко сделала вид, что ничего такого и не хотела. И с тех пор смотрит на меня волком. А уж теперь… Я с ней поговорю, Келли. Неправильно, что она на тебе отыгрывается. Признание Сэнди неприятно, но совсем не удивляет, подтверждает давние подозрения, и в поведении Фосси многое проясняется. Мужчина, на которого она имела виды, заводит роман с её самой близкой подругой в Карисоке — вскоре после того, как её бросил Кэмпбелл, которого она, похоже, действительно очень любила. Если составить именно такую цепочку, получается и вправду некое предательство — в котором, тем не менее, ни Келли, ни Сэнди не виноваты. Это обидно вдвойне. — Лучше не поднимай эту тему, — ёжится Келли. — Сделаешь только хуже. Её самолюбие и так на волоске. — И что теперь — смотреть, как она напивается и оскорбляет нас обоих? — Сэнди упрямо поджимает губы. — Нам нужна чья-то поддержка, Келли. Может быть, отдельный контракт с «Нэшнл Джеографик», фондом Лики, ещё с каким-нибудь фондом… Надо доказать, что Дайан мешает нам тут работать, тем более, что это чистая правда. Карисоке — золотое дно, и я не только о деньгах. Она абсолютно не в состоянии использовать все его ресурсы! А вот это похоже на предательство уже гораздо больше. Пока Келли готова убедить себя, что отвратительное поведение Фосси связано в первую очередь со сломанной ногой и постоянной болью. Она поправится, сможет снова выходить в поле, и дела наладятся. Если бы не она, ни Келли, ни Сэнди не получили бы возможность даже приблизиться к гориллам. Одна пьяная выходка ещё не совсем заглушила в Келли чувство благодарности за это. Она зачерствеет, конечно, если всё так и будет продолжаться, но пока — нет. Здравый смысл много чего подсказывает — но сердце, стыдливо замирая в глубине грудной клетки, по-прежнему хочет портрет с автографом. — Давай подождём, Сэнди, — просит Келли. — Я всё понимаю и согласна с тобой, но… давай пока просто подождём. — Ладно, — мрачно кивает он. Дождь бьёт в окна, стекло дребезжит в хлипкой раме. Холодом тянет и оттуда, и по полу, от двери. Что-то громыхает на крыше. Считая трещинки на белой эмали кружки, Келли упускает тот момент, когда чай ещё мог согреть руки. Ей зябко не только из-за мерзейшей погоды. Она же учёный — вот и сделала открытие. Дайан Фосси не легенда. Дайан Фосси — просто человек, и далеко не самый замечательный.*
Идут недели. Фосси не показывается из хижины, иногда только присылает короткие записки с указаниями, и Келли беспокоится всё больше и больше. Есть же предел наплевательскому отношению к собственному здоровью! Наложить гипс надо было ещё в первые дни! «Дайан, — наконец, не выдержав, пишет она, — нас очень волнует ваше состояние. Мы можем помочь вам спуститься и отвезти вас в Рухенгери. Если не хотите нас видеть, мы поймём, но вам в любом случае нужно к врачу. Переломы не проходят сами по себе!» Очень быстро (подозрительно даже) Каньярагана приносит отпечатанный на машинке ответ: «В четверг забираю нового волонтёра — в больницу загляну по дороге». Фосси возвращается не в гипсе, как ожидала Келли, а просто с тугой повязкой. Волонтёр — его зовут Ричард Ромбах, у него очки в массивной оправе и копна чёрных кудрей — пытается её поддержать, но она, едва завидев Келли и Сэнди, яростно отмахивается от помощи. А ведь недавно перед Келли можно было не скрывать так отчаянно свою слабость, можно было попросить её остаться рядом. Но Фосси больше ничего не просит, потому что теперь Келли чужая. И после всего, что произошло, эта мысль не должна бы уже вызывать такую тяжесть на сердце. — А если бы всё можно было вернуть назад? — спрашивает Келли ночью. — Сделать так, чтобы всех этих ссор никогда не случилось? Вы хотели бы? — Да, — отвечает Фосси не колеблясь. — Только ты, я и гориллы. Подгоревшие завтраки и джаз у костра. Келли гордо встаёт с дивана. — А я — нет, — заявляет с вызовом. — Это всё были пустые иллюзии. Вам тут скучно, вот я вас и развлекала. А если бы вы правда относились ко мне так, как говорили, то не стали бы потом травить нас с Сэнди. Фосси молчит, потому что Келли не придумала ей реплику. Сама Келли ходит взад-вперёд перед диваном, потом признаётся тихо и искренне: — Мне не всё равно. Я не знаю, почему всё вышло так, как вышло, я этого не хотела. Я… очень тепло к вам относилась, Дайан, и мне до сих пор не всё равно, и никогда не будет. Но я не могу так больше. У меня пока достаточно полевых данных, я поеду в Штаты, поработаю над теорией. — С Сэнди? — ехидно интересуется Фосси. — Тогда, конечно, будет очень плодотворно. Келли берёт её за руки, проводит пальцами по шершавым костяшкам. Это возможно только потому, что Фосси ненастоящая. — Я вас прощаю, Дайан. Много было всякого, но я не держу зла. Надеюсь, вы тоже. Ричард один, а у Келли стойкое ощущение, что в лагере толпа. Парень везде, ходит по пятам, забрасывает вопросами и с детским энтузиазмом предлагает помощь, но пока вреда от него больше. Келли считала себя неуклюжей — по сравнению с Ричардом она образец ловкости и грациозности. — Келли, а где взять керосин? Я пытался спросить у Дайан, но она, по-моему, сегодня не в духе. — Келли, посмотри фото, пожалуйста, это Старая Коза или Флосси? Как — вообще не самка? — Келли, у меня есть время, хочешь, я перепечатаю твои заметки? А это «л» или «и»? А это что за крючочек? Что ты обозначаешь вот этим кружком? — Сэнди, я хотел посушить носки и случайно сжёг один, у тебя нет запасной пары? Я потом верну! К концу месяца Келли готова взвыть.*
Фосси стоит напротив, уперев руки в бока. От неё пахнет виски, лекарствами и дождём. — Почему с ним не пошёл Рвелекана? — Ричард сам не захотел, — с трудом выговаривает Келли. Под ложечкой неприятно свербит. — Сказал, Рвелекана слишком медленный, так что его взял Сэнди. — Херня! — припечатывает Фосси. — Мальчишка с припиздью, факт, но, Сэнди, если он погиб, — это полностью твоя вина! Следопыты — не собственность! Ты уже прекрасно обходишься и без них, или мог бы, по крайней мере, оставить Ромбаху тех, кто потолковее! Чего дуешься, Келли? Не надо: будут морщины, Сэнди не оценит. Думаешь, ты безгрешная? Спешу разочаровать! Сколько раз Ромбах просил взять его к твоей группе или сходить с ним к любой другой? Когда вам с Сэнди самим что-то надо, вы и мёртвого заебёте. Но тут ты вдруг серьёзный учёный, а Ромбах как-нибудь перебьётся! Вот и перебился, — она прикладывает ладонь ко лбу, на секунду прикрывает глаза. — Или вообще убился. Невезучему любой пиздец — встречный… Келли ёрзает на стуле. Доля истины в этом есть, ей действительно редко когда хотелось тратить на Ричарда своё время. Если она и соглашалась на его просьбы, то не скрывала недовольства. Но кто же думал, что из-за этого он уйдёт один и попросту не вернётся? В дождь и туман склоны Вирунги особенно коварны. Что, если он лежит сейчас в какой-то расщелине? Фосси права, его смерть будет и на совести Келли тоже. Сэнди берёт её за руку. — Не передёргивай, Дайан. Как бы там ни плакался Ричард, согласись, что аспиранты должны быть в приоритете. Он постоянно претендует на четвёртую и пятую группы, и его работа уже начала мешать нам с Келли. Мы здесь на официальной стажировке и обязаны написать диссертации, а для этого нужны данные. Так что твой волонтёр может и подождать. Сэнди спокойно и уверенно говорит правильные вещи. Обычно Келли тоже на это способна, но в присутствии Фосси в последнее время на неё нападает ступор. И слишком страшно сейчас за Ричарда. — Ну да, и подождать, пока вы поднимете задницы и пойдёте помогать в поисках, он тоже может. При такой температуре и денёк-другой, пожалуй, без запаха прождёт. — Боже, — бормочет Келли. Сэнди крепче сжимает её руку и бросает Фосси вызов: — Ну, знаешь, раз мы заговорили о вине: чем думал Ричард, когда приехал сюда, не умея даже компасом пользоваться? Чем думала ты, когда брала его на работу? И кто, кстати, заставил следопытов делать новые шкафы, а? Они теперь всё время заняты и отказываются ходить с нами к гориллам, потому что иначе ты опять будешь на них орать! Фосси поджимает губы и бредёт к двери, но на полпути всё-таки не выдерживает, оборачивается: — Прекрасно! Один пропал, другой уж не знает, как изъебнуться, чтобы получше выглядеть в глазах третьей, третья сидит этими глазами хлопает, а виновата я! Ну? Хоть что-то попробуете сделать? В солнечных лучах Вирунга — одно из прекраснейших мест на планете, но дожди превращают его в холодный, мокрый серый ад. Сейчас, впрочем, скорее чёрный. Видимость почти нулевая. Керосиновые лампы навевают мысли об ангелах-хранителях (Фосси рассказывала, что руандийцы поначалу называли их «лесными духами» и избегали трогать), но неуверенных, дрожащих на самом краю тьмы. Келли совершенно не чувствует себя защищённой ими. — Ричард! — кричит она, сложив руки рупором. Неприятный запах промокших перчаток ударяет в нос, холодная вода стекает по губам. Келли сплёвывает. — Ричард! Ты жив?! — бесполезно, конечно. Если и жив, то вряд ли услышит. Келли представляет, как нахохлились где-то рядом гориллы, сгрудились в своих ночных гнёздах, неразличимые в темноте. В такую погоду несчастными кажутся даже они. Добрался ли до них сегодня Ричард — или заблудился раньше? Прошло почти два часа. Итого — пять с тех пор, как Ричарда хватились. Келли потряхивает, и не только от холода и выпитого кофе. Мысли скачут с одного на другое. Каковы вообще его шансы? Каковы шансы, что его тело найдёт именно их группа? «Я отказала ему, — стучит в висках громче, чем крупные капли по капюшону дождевика. — Не взяла с собой. Дала понять, что он обуза. Сэнди забрал Рвелекану, и я это одобрила». — Ричард! — отчаянно кричит Келли. Один из «лесных духов» описывает стремительную дугу и гаснет. Фосси смачно матерится, проклиная лампу, дождь, ночь, скользкую траву, свою сломанную ногу, врачей-идиотов из Рухенгери, Ричарда, следопытов и всё на свете. Они останавливаются над ней, замёрзшие, растерянные, злые. — Пьянь! — презрительно бросает Сэнди. — Вставай! Келли вздрагивает, будто он обращается к ней. Сколько раз после ссор с Фосси она нарезала круги на лугу или по полночи ворочалась с боку на бок, придумывая, что скажет в следующей перепалке, — оскорбления одно ужаснее другого, которые всегда оставались неозвученными. Это слово совсем безобидное по сравнению с ними, и произносит его Сэнди, но ей больно слышать. Фосси не встаёт. — Хорош рассиживаться, времени нет! Фосси не двигается. — Да и к чёрту! Сама виновата! Едва ковыляешь, а туда же! Сэнди хватает Келли за локоть. Капюшон сдуло у него с головы, усилившийся дождь стекает по лицу сплошным потоком. — Ты идёшь, Келли?! — Келли! — зовёт Фосси с другой стороны. — Ты же не бросишь меня здесь? Келли смотрит на неё. Она сидит в жидкой грязи, держась за лодыжку. У неё мешки под глазами, дрожащие губы и жалкая гримаса на лице. Келли смотрит — и не видит женщину, которой так восхищалась. Сэнди поворачивается и идёт прочь, лампа опасно раскачивается у него в руке. Фосси спрашивает устало, бессильно: — Ты правда собираешься меня тут оставить? Одну, без света и со сломанной ногой? Да, собирается — и ненавидит себя за это. Но если ей всё же предстоит окончательный выбор, он очевиден. Полгода назад Келли бросилась бы за Сэнди, притащила его обратно, уговаривая не быть бессердечным, отказаться хоть в такой ситуации от старых обид. Год назад Келли бросилась бы к Фосси, попыталась утешить её и довела до лагеря, на все лады ругая скотину Сэнди. А сейчас говорит только: — Простите, Дайан. Мы скажем Немейе, чтобы пришёл за вами. Сквозь шум ливня смутно доносятся голоса. Африканцы! Нашли? Сердце пропускает удар. На миг забыв о Фосси, Келли напряжённо вслушивается. «Живой!» — кричат из зарослей, или померещилось? «Жи-вой!» Нет, всё в порядке, господи, бедный бестолковый Ричард, она отдаст ему любого из следопытов, пусть хоть хвостом за ней ходит, живой, не виновата, спасибо, боже… — А, давай, — почти рычит Фосси. — Беги за Харкуртом. За своим белым бваной. Порадуетесь вместе, когда я схвачу воспаление лёгких и сдохну. — Простите, — повторяет Келли, пятясь. — Мне очень жаль, что так вышло. Это правда. Но это уже ничего не меняет.
