С Рождеством, Ли!

Гамильтон и Лоуренс идут быстрым шагом, стремясь добраться до места дуэли быстрее, чем рассерженный и почти доведенный до ручки Вашингтон доберется до них. На душе у Александра весьма муторно, несмотря на его уверенность в правоте их с Лоуренсом затеи. Джордж просил его не выкидывать никаких неожиданных выходок, и он, между прочим, обязан был подчиниться. Что он делает? Верно, идет стреляться с Ли. Не лично, но в качестве секунданта Лоуренса; в какой-то момент, когда они уже мерили шагами дорогу, и полковник разглядывал потертые носки сапог, он поймал себя на мысли о том, что им бы пригодился в этом деле Лафайет. Дворян же учат сражаться на дуэлях, хоть на пистолетах, хоть на шпагах, француз сам это упоминал (хотя и был воспитан тетушками, в чем признавался без стыда). Но маркиза в Америке не было, он заболел и уехал во Францию и присутствовать на дуэли не может. А жаль: Гамильтон в очередной раз ловит себя на мысли, что чувствовал бы себя спокойнее, будь рядом кто-нибудь поопытнее в этих делах. — Эй, Александр, веселее, сочельник же сегодня! — зовет его ушедший вперед Лоуренс. Полковник выглядит подозрительно довольным и счастливым. Гамильтон так себя не чувствует, хотя очень хотел бы. Джон ухмыляется широко, видимо, неверно истолковав кислую мину секунданта. — Да ладно? Сегодняшний обед же был почти как подарок к Рождеству, не привередничай! — Проблема не в этом, — Александр улыбается криво и даже как-то жалко, так что это и не улыбка уже, а, скорее, гримаса. Лоуренс останавливается, упирая руки в бока, полы синего мундира добродушно треплет ветерок, и не видно уже потертостей, прорех и заплат, и похож полковник на собственный портрет в полный рост, неофициальный, конечно же, потому что вокруг ни бархатных занавесей, ни постаментов, а на шее нет атласной ленты с орденами и наградами, а лицо живое, не застывшее в искусно нацепленной маске. И неудивительно совсем, что дыхание перехватывает, но Александр успокаивает и обманывает сам себя простым объяснением: вполне обычное волнение перед дуэлью. — Тебя тревожит запрет Вашингтона? — прозорливо спрашивает Лоуренс, возвращаясь обратно по дороге к застрявшему в мыслях приятелю. — Не только о нем, — недовольно ворчит Гамильтон, но умолкает, когда на плечи ложится теплая рука, а у лица так опасно близко колышется несколько выбившихся из прически кудрявых прядей. — Я просто представляю, что от этой дуэли напрямую зависит наша свобода, — говорит Лоуренс, широким жестом обводя весь видимый им горизонт и устремляя взгляд в никуда, пародируя тем самым философов местного пошиба. — И все же… — почти робко протестует Александр, но Джон его перебивает. — Если тебя это успокоит, Вашингтон тоже плантатор и рабовладелец, — неожиданно жестко произносит он. — Но он по-прежнему наш генерал (хотя маркиз никак не перейдет с «мой» на «наш»), и я ему предан. А Ли — нет. Он ставит под угрозу наше дело. Александр вздыхает тяжело, но в душе не может не признать, что Лоуренс убедителен. Вызов действительно нужно было сделать, а отказаться теперь от дуэли — опозориться и стать посмешищем. Да еще в чьих глазах? Чарльза Ли! Можно не сомневаться, что эта гнусная личность начнет трепать об их неявке на каждом углу, рано или поздно это все равно дойдет до Джорджа… И накажут их даже не за дело, а за одно намерение. Полковник вздрагивает, заглядывает в глаза Лоуренса и кивает: да, мол, прав. Надо идти. Джон ухмыляется снова, хлопает его по плечу, но легонько задевает кончиками пальцев щеку, и, если бы от любого другого человека этот жест сошел за условную пощечину, то в этом случае он только успокоил Гамильтона. — Преподнесем Ли подарочек на Рождество? — насмешливо спрашивает Александр, выпрямляя спину и поправляя мундир. Лоуренс одобрительно щелкает языком. — Никак, сам уже хочешь стреляться? — лукаво спрашивает он, склоняя голову набок и становясь чем-то похожим на птицу, разглядывающую все то одним глазом, то другим. — А если и захочу? — с вызовом интересуется Гамильтон, запрокидывая голову. — Тебе придется сначала драться со мной! — смеется Джон, проворно уворачивается от удара и ловит приятеля за запястья. Он хитро щурится, глядя на Александра, а потом быстро касается губами тыльной стороны каждой ладони. — Я выиграл! — Да, продырявишь Ли именно ты, — усмехается Гамильтон, отбирая руки и пряча их за спину. — Не расстраивайся, может, и тебе повезет. Ли промажет по мне, но попадет в тебя, — невозмутимо продолжает Лоуренс. — Это должно и меня радовать? Ты что-то подозрительно доволен этим фактом, — полковник почти недоуменно поднимает брови. — Разумеется, я буду безутешен в таком случае, дорогой, — мурлычет Джон в ответ и снова уклоняется от кулака. — Уже и похоронить успел?! — возмущается сквозь душащий его смех Александр. — Что ты, только уложить в постель… с пулевым ранением, — через силу парирует Лоуренс, и тогда оба зажимают рты и разражаются почти беззвучным хохотом, сопровождающимся хрипом, отчаянными попытками вдохнуть и даже неудачными попытками ударить соседа, от которых почему-то становилось еще смешнее. — Пошли уже, — выдавливает наконец Гамильтон. — А то нас Вашингтон уж точно догонит. Лоуренс согласно кивает и приглаживает кудрявые волосы, снова одергивает мундир и, видимо, удовлетворившись своим внешним видом, снова шагает вперед. Александр следует за ним и уже смотрит не на свои, осточертевшие уже, сапоги, а на решительно выпрямленную спину Джона. Ли почти не ждет их, и Гамильтон считает это добрым знаком: по крайней мере, Жиль упоминал пунктуальность, как важную составляющую любой дуэли. Чарльз вызывает у него ставшую уже привычной волну не то брезгливости, не то раздражения, и Лоуренс, похоже, это мнение разделяет: незаметно сжимает руку приятеля за спиной, словно призывая обратить на что-то внимание. Джон, прикусив губу, смотрит куда угодно: на небо, землю, секундантов, пистолеты — но не на противника. Впрочем, не совсем верно. На Берра он тоже не смотрит, и Гамильтону почти обидно, но лишь почти, потому что с Аароном им обговаривать условия поединка, и, быть может, ранения или даже смерти Лоуренса. И это волнует его куда больше, чем Берр. Он все же не удерживается и настаивает на их с Джоном правоте, и они взаимно огрызаются друг на друга. Александр уже и не уверен, чувствует ли себя спокойнее Лоуренса: только сжимает его руки крепко, будто заклиная вернуться. Выстрел гремит в его ушах громче грома, и он цепенеет на несколько мгновений, пока не видит окровавленного Ли, схватившегося за бок, невредимого Джона и не слышит ругани Берра. Только крохотной долей сознания он замечает появление Вашингтона и едва-едва успевает сосредоточиться на реальности, чтобы услышать приказ Джорджа. И все же — пронесло. Джон невредим. В Рождество случаются чудеса. Тревога постепенно оставляет его, уступая место обычной задиристости. Уходит волнение, поглощавшее его силы почти без остатка, и Гамильтон снова начинает огрызаться, снова вспоминает о своей давней просьбе. Но адреналин — адреналин не уходит, и он успевает в запальчивости наговорить лишнего. Приказ отправляться домой звучит так похоже на недавние выстрелы, что он вздрагивает, но разворачивается на каблуках и выходит, успев заметить на столе генерала письмо на французском, написанное витиеватым почерком. Лоуренс мнется неподалеку, и лицо его светлеет, когда раскрасневшийся Александр почти вылетает из ставки Вашингтона. Несколько минут они идут в никуда молча, не обсуждая произошедшее, потому что обоим ясно, что ни для кого это не пройдет даром, и что Гамильтон по шапке уже получил. Обсуждать это попросту не хочется, поэтому, когда они оказываются в стороне от любопытных глаз, он молча прижимается лбом ко лбу Лоуренса, не протестуя, когда руки того ласково поглаживают его по спине. — Домой еду, — обрубает Александр, и движение на мгновение прекращается, а сам Джон выдыхает прерывисто, не то потому, что впереди разлука, не то потому, что боится, что и его отстранят от самого важного дела в жизни, от Войны за Независимость. — Вашингтон одумается рано или поздно, — уверенно говорит Лоуренс. — Ты нужен ему. Они стоят молча еще несколько минут. В стороне привычно шумит обычными звуками — бряцанием оружия, ржанием лошадей — лагерь. Шум, который для Гамильтона скоро сменится на совсем другой. Гражданский. Не такой милый сердцу революционера. Джон неожиданно хихикает, и Александр поднимает на него удивленные глаза. — Рождество-то мы Ли все-таки подпортили…