Его дом темнел от грязи.
Эта ночь обещала быть тяжёлой. Полнолуние намеревалось выжать всё до последней капли из Люпина, этот яркий спутник Земли вошёл в азарт и был как никогда близок к победе. В последнее время такие ночи переносились оборотнем всё тяжелее и болезненнее. В таблетках уже не было толку, и даже знаменитый профессор Дамблдор не знал, как помочь Лунатику, ведь эту его особенность — превращаться под покровом тьмы, — невозможно было искоренить. Рождённый выть щебетать не может.
У окна стоял и смотрел на тлеющее солнце человек с медно-ржавыми волосами. Он был босиком, и одет лишь в джинсы — новинку, завоевавшую огромную популярность среди магглов. Обнажённый торс он по пояс перенёс через подоконник, подставляя тело летнему ветру, закрыв глаза и отдавшись думам. Он пытался расслабиться, но виски горели пламенем, в глазах всё туманилось, и тело совсем не слушалось. А ведь ещё даже не вечер...
Рассерженный и ослабевший, оборотень зашёл в свой кабинет и приблизился к столу. Перо, повинуясь еле заметному взмаху тонких пальцев, заскользило по чистым листам. Парень запечатал конверт и отдал его сове, чтобы та отнесла его в нужные руки. Оставалось лишь ждать, и Люпин, напряжённый до предела, заставил себя пройти на кухню, чтобы выпить ещё две, (таких бесполезных теперь, в день круглой луны), таблетки, а заодно заварить чай. Руки не слушались, и баночку с лекарством закрыть обратно волшебник не смог, — она выпала у него из рук и, весело подпрыгивая на паркете, покатилась по полу под обеденный стол, на скаку теряя белые пилюли. Вставать со стула и поднимать их Ремус не стал, только с грустью повернулся к плите, на которой уже свистел чайник.
За окном умирало Солнце.
Послышался нервный, сбивчивый стук. С трудом молодой человек поднялся, торопливо зашагав к двери, на ходу накидывая рубашку на обнажённые плечи, продевая руки в рукава, позабыв про пуговицы.
— Сириус, — облегчённо прошептал больной, и понял, что разум его совсем затуманился. Теперь, когда лучший друг был рядом, Люпин осознал, что сил на ясный ход мыслей у него уже не осталось. И потому, едва открыв дверь, он бездумно и не боясь свалился прямо в мокрые от дождя руки Блэка.
— Ремус, — только и сказал гость. Не мешкая, анимаг взвалил оборотня на спину и потащил его к постели. Осторожно положив обессиленного парня на кровать, только что пришедший метнулся сперва к двери, чтобы захлопнуть её и запереть, а затем - к плите, чтобы снять уже давно кричащий чайник с огня. После этого он вновь оказался рядом с другом. Длинноволосый парень опустился на колени у постели больного, а затем потянулся и притронулся губами к горячему лбу.
— Ремус, — вновь сказал он, — Ты принимал таблетки?
— Они... Бесполезны, — облизнув пересохшие губы, прохрипел оборотень. Было видно, что каждое сказанное слово даётся ему с трудом.
— Что? Не может быть! — Блэк встал и направился на кухню. То, что он там увидел, легло тяжёлым камнем ему на сердце. Подобрав все лежащие на полу пилюли, он сосчитал их и ужаснулся.
— Ты выпил две трети пачки?! — черноволосый вновь оказался у кровати, — Тебе выписали новые только два дня назад! Что с тобой, друг?
Ответом было молчание, и тишину перекрывал лишь тихий хрип.
Тогда Бродяга поднялся с колен, достал из бесконечных складок мантии волшебную палочку, рассёк ею воздух и быстро зашептал. Его речь обрывками долетала до уголков всех комнат, отражаясь от стен, и слова приобретали магическую силу. Подталкиваемые мягким белым туманом, в воздух поднялись пара чашек, чайник и сахарница. Давно осевшая пыль слетелась к распахнутому окну и покинула ветхий дом. Влажные тряпки заскользили по скрипучим половицам, губка опустилась в раковину и принялась за грязную посуду. Две чашки чая подплыли по воздуху к черноволосому парню, который осторожно принял их в пальцы, одну поставил на столик у кровати, а во вторую добавил появившийся из воздуха лимон, а затем и ложку мёда. После он опустил туда несколько разных листьев, мешочек с которыми достал из внутреннего кармана плаща. Очень осторожно брюнет поднёс кружку к губам друга, левой ладонью приподнимая голову больного с подушки.
— Выпей, Ремус, тебе полегчает, — руки были крепкие и сильные, но голос дрожал.
Блэк рисковал жизнью, чтобы достать эти травы. Но сейчас проделанных усилий и преодолённых трудностей было ни капли не жаль.
— Я устал, Сириус. Я просто устал.
Анимаг вздрогнул, услышав своё имя, слетевшее с уст больного. Люпин чаще называл его по прозвищу или фамилии, но
так — редко, будто бы пугаясь этого, будто бы не желая нарушить незримый закон и сделать нечто запретное.
— Тебе лучше? — встревоженно спросил Блэк, — Мне нужно идти, времени совсем мало. Я и без того сильно отстал от расписания, когда принял твою сову с письмом. А тем временем, меня ищут во всех магических уголках планеты, чтобы доставить в Азкабан, ведь этот подлец Питер так удачно повесил на меня вину в гибели Джеймса и Лили... Я должен бежать от дементоров, я должен найти Петтигрю, чтобы отомстить. Рано мне ещё за решётку, дружище.
— Сириус, — вновь резануло имя по душе, — Останься.
Вот так, без просьбы просьба, без приказа приказ. Без мольбы... Но с ней.
Они оба понимали, что Люпин сможет пережить эту ночь в одиночку. Они оба понимали, чем Блэку грозит каждая проведённая здесь минута. Они оба понимали, что, скорее всего, не увидятся вновь ни через год, ни через десять лет.
И анимаг остался.
Он так и стоял у кровати оборотня, глядя тому в глаза, молчаливый и отстранённый. Потом вдруг мягко наклонился и поцеловал Ремуса в уголок губ.
— Сириус... — выдохнул шатен, но не нашёл в себе сил сказать что-то ещё.
— Пора, — длинноволосый вновь взмахнул палочкой, и тогда окна захлопнулись, а чёрные шторы сокрыли двух людей от целого мира. Следующий взмах был направлен на друга — тот медленно отлетел, опустившись у стальной ножки кровати. Тяжёлые цепи змеями обвили грудь и плечи мужчины, переплетаясь с резной спинкой постели.
Из-за туч вышла луна, и её лучи отправились на поиски жертв. Они не смогли пробиться сквозь чёрную ткань занавесок, но всё равно незримо присутствовали в напряжённом воздухе дома. Люпин тяжело задышал, и Блэк опустился возле него на колени, взяв родное лицо в тёплые ладони.
— Я здесь, я рядом, слышишь? Смотри мне в глаза, пожалуйста,
смотри только на меня.
И Ремус смотрел. Его взор уже потерял всю осмысленность, всю волшебную озёрность, приобретя болотно-рубиновый оттенок. Но он смотрел, не отрываясь, смотрел и пытался контролировать себя.
Из щели в потолке скользнул на пол игривый лунный луч.
Оборотень рванулся из цепей, зарычал, дёрнул головой, высвобождая лицо из ладоней друга. Тело молодого человека стало покрываться шерстью и расти, поэтому анимаг поспешил стянуть с друга джинсы и рубашку, чтобы не повторялось вечной печальной истории с разорванной одеждой, (ведь анимаги превращались в зверей вместе с одеждой, а оборотни просто освобождались от неё, неосознанно разрывая свою вещь на грубой шерсти).
Рычание смолкло, и волк опустил голову к полу. Сейчас внутри него дрались человек и зверь, и вмешиваться в эту борьбу было нельзя, потому что это бы отвлекло одну сущность Люпина, давая второй абсолютный контроль. Блэк встал и отпрыгнул назад, обернувшись псом, бесшумно приземляясь на лапы. Мягко ступая, собака приблизилась к притихшему существу. Сириус лёг рядом, осторожно положив морду на колени Ремусу. Он чувствовал, как сильно тот хочет сбросить его голову с ног, но в то же время в нём теплилось желание оставить всё, как есть. Шатену было больно, и его друг понимал это. Пёс жался к раскалённой шерсти, обжигаясь, но не двигаясь. Он молился, чтобы это всё поскорее закончилось.
Оборотень начал дёргаться, гремя цепями, скулить и рычать, желая вырваться на волю. Как назло снаружи донёсся устрашающий вой, навстречу которому рвался пленник. В дверь начали ломиться, с диким скрежетом оставляя царапины на плоской поверхности стали. Два волка отчаянно пытались достать друг друга, и у каждого с устрашающим воем рвалась наружу душа. Ещё немного — и этот клич соберёт всех находящихся в округе хищников. Тогда беды не миновать.
— Держись, дружище, — пёс поднялся на лапы, лизнул волкодава в нос, определённо на некоторое время введя того в шоковое состояние, заставившее дикий яростный вой утихнуть.
"В тебе таки остаётся что-то человеческое, Лунатик..." — подумал Бродяга и в пару скачков взлетел на чердак, а оттуда без раздумий прыгнул в открытое круглое окно, приземлившись на траву. Хлестал ливень, и оборотень, чужой оборотень стоял у двери, истошно вопя.
Анимаг не любил чужих, а потому пронзительно гавкнул. Волчара подпрыгнул на месте, мгновенно развернувшись лицом к сопернику. И тогда блохастый дал дёру, убегая подальше в лес.
План сработал: одурманенный охотой, чужак забыл о собрате, спрятанном внутри дома, и, не в силах бороться с искушением и инстинктами, бросился в погоню. Но волчьи ноги были в разы больше и, соответственно, мощнее, поэтому Блэк понимал, что так или иначе преследователь догонит жертву, и тогда...
Дворняга не хотел думать, что будет тогда. Он вкладывал всего себя в каждый новый толчок от земли, отчаянно стараясь не допустить сокращения расстояния между ним и его палачом. Но в конце концов силы начали сдавать, и тогда в одном прыжке Сириус повернулся, затормозив задом наперёд и подняв с земли столб пыли. И вот, обнажился звериный оскал, чёрная шерсть поднялась дыбом, а изо рта медленно закапала слюна. Оборотень также остановился и начал медленно обходить шавку... Но псина на глазах превращалась в лютого цербера: нет, у Блэка не выросло дополнительных двух голов, но сам он весь сжался, напрягся, превратился в натянутую струну, готовую вдруг порваться или отлететь кому-нибудь в лицо. Анимаг стремился ко второму. Каждый мускул был обращён в прочный пульсирующий нерв.
"Где же ты, когда ты так нужен, Сохатый..."
С диким воем волк бросился на пса, намереваясь изрезать в клочья, но Бродяга был готов к этому: он прыгнул к дереву, уцепившись когтями за середину его ствола, а затем оттолкнулся от коры, обрушившись прямо на оборотня, разорвав ему ухо, когтем вонзившись в глаз, который вряд ли когда-то снова станет зрячим. Раздался оглушительный вой, и чудовище сбросило с себя пса, оцарапав тому морду, а затем, скуля, кинулось в чащу темнеющего леса.
Навострив уши, анимаг мелкими прыжками побежал к дому. С трудом он взобрался на дерево, откуда после прыгнул в открытое окно чердака. Блэк спустился к другу и увидел, что тот начинает медленно возвращать свой прежний облик. Пёс подошёл к Лунатику и лёг к таким знакомым ногам, обнимая родное тело хвостом. Шерсть уже совсем сошла, и обессиленный оборотень подался вперёд, упав на мягкую собачью спину. Цепи больше не держали его.
Анимаг не знал, сколько времени они пролежали неподвижно, да и ему было всё равно. В конце концов, он вновь превратился и медленно поднялся на ноги, взяв на руки Люпина, мягко положил его на кровать и укрыл. Бродяга снял мокрую насквозь одежду и лёг под одеяло, согревая обнажённого друга и вдыхая запах медных волос.
— Сириус, — прошептал парень, очнувшись от наваждения. Силы и чувства медленно возвращались к нему, но высвобождаться из объятий он не спешил. За окном всё ещё было темно, но власть Луны уже иссякала. Брюнет не отвечал.
— Сириус.
— Ремус.
И они замолчали. Слова почему-то не хотели выходить в связную речь, но и без них оба молодых человека поняли что-то жизненно важное для себя. Люпин с шорохом повернулся в кольце тонких рук, чтобы встретиться взглядом с тем, кто спас его от самого себя в эту ночь.
"И... Похоже, не только от себя..." — подумал шатен, увидев раны, рассекавшие лицо парня с тоскливыми серыми глазами собаки, что-то потерявшей или теряющей...
Обдумывать свои действия сейчас не мог ни один из них. Ремус потянулся навстречу другу и поцеловал его, закрывая глаза. Сириус ответил ему, он притянул к себе своего оборотня, обнимая его осторожно и нежно, так, как это умел только он. Их обоих вдруг обуяло нечто непереносимое, и юные мужчины поддались этой тяге. Блэк исступлённо покрывал поцелуями родные губы, щёки, виски, затем шею, ключицы...
— Твоё тело, — выдохнул он, переворачивая Люпина на спину, в одно мгновение оказываясь сверху, — Оно... Потрясающее. Оно будто отвечает мне.
Бродяга говорил правду — на каждый его поцелуй Лунатик выгибался к нему на встречу, а места, где едва коснулись его губы, тут же покрывались красными горячими пятнами. Анимаг опустился ниже, подарив любимому человеку влажный поцелуй внизу живота. Оборотень задрожал, его дыхание стало тяжелее и чаще, а с губ шёпотом слетали мольбы не останавливаться.
И Сириус не останавливался. Он провёл языком вокруг правого соска парня, чуть прикусив его, массируя большим пальцем второй. Он никогда не учился этому — всё приходило само, бессознательно, выражаясь в желании сделать приятно. Брюнет провёл когтями по костлявым рёбрам, а затем мягко раздвинул длинные ноги и прижался к Ремусу.
— Обними меня.
Тонкие руки, а затем и ноги ласково обвили шею и талию анимага. Оборотень вдруг мелко задрожал.
— Ремус, — прошептал Блэк. Он замер, не смея двигаться, а затем нежно обхватил пальцами подбородок Люпина, заставляя смотреть себе в глаза. Надо было спросить, не страшно ли ему, надо было сказать, что всё будет хорошо, надо было по крайней мере рассказать о своих чувствах, дать понять, что это всё не просто животный позыв, что это всё идёт из неведомых внутренних глубин... Но он не мог этого сказать.
Они никогда не говорили о любви. Они всегда были рядом, всегда ближе, чем дозволено быть друзьям. Ни один из них ни разу не поднимал тему чувств, которые они оба, определённо, друг к другу испытывали. Джеймс говорил об этом им обоим, он всё знал и видел, но как только Сохатый оставлял их одних, они молчали. И сейчас — теперь тоже... Блэк не мог выдавить ни слова. Должен был, это было необходимо. Но он не мог. И вдруг он понял, что ни один из них никогда в жизни не скажет этого другому, потому что... Никто не знал, почему именно. Они оба просто знали о чувствах. Они оба молчали.
— Сириус, — голубые глаза ответили на никем не озвученный вопрос.
Сколько раз они называли друг друга по имени? Тысячу? Миллион? Ведь ровно столько же раз они вкладывали в эти имена больше, чем только имя. Так они общались. Так они понимали друг друга. Наверное, именно это мешало им сейчас произнести главные слова. И в то же время именно это раскрывало им все мысли и чувства. Бродяга вдруг вспомнил, как однажды в дождливую ночь, проведённую осенью на пятом курсе Гриффиндора в Хогвартсе, он лёг в постель к Лунатику, потому что тому снились кошмары, и их точно так же неожиданно обуяла страсть. В ту ночь они лежали лицом к лицу и смотрели друг на друга. В ту ночь он в первый и единственный раз мастурбировал пятнадцатилетнему Ремусу. Двое мальчишек лежали в одной постели, и один из них закрывал другому рот, чтобы заглушить тихие стоны. Рядом спали сокурсники, было страшно, но желание было сильнее. Бродяга вспомнил, как вдруг проснулся на соседней койке Джеймс, сел на кровати и с минуту смотрел прямо на них, а Сириус не останавливался, — он просто не мог, не смел. Бродяга вспомнил, как часто задышал тогда Ремус, со стоном кончая на пальцы анимагу, как, глядя в голубые глаза оборотня, Блэк слизывал белёсую жидкость со своих рук, как лёг после этого Поттер, но мальчики ещё долго чувствовали его странный взгляд на своих спинах.
— Нет, — вдруг мотнул головой Блэк, — Хватит. Скажи мне что-нибудь. Скажи мне это. Скажи то, что думаешь.
— Я... — Люпин напрягся. Он не мог произнести что-то столь простое, что-то такое, казалось бы, логичное и обыденное для людей, лежащих обнажёнными в постели и наслаждающихся друг другом, — Я много чувствую... — он запнулся, — К тебе, — было понятно, что на большее парень не способен.
— Не называй это любовью, — вдруг прошептал Бродяга. Он вдруг подумал, что любовь — слишком низкое слово для описания ТАКИХ чувств.
— Связь.
Это слово слетело так легко, так искренне и ласково, что не могло быть сомнений в правдивости сказанного.
— Боже... Ты сводишь меня с ума, Ремус, — Лунатик чуть не задохнулся от переполнявших его чувств. Он потянулся к Бродяге, прильнул к нему, одурманенный чувствами и возбуждением. И тогда Сириус вновь оставил поцелуй на его груди, взял его за руку и вошёл в него, вдавив в съехавшее одеяло, перекрывая путь к воздуху, вжимаясь в родное тело, потеряв способность здраво мыслить. Люпин вскрикнул, но в его шею тут же впились клыки, оставляя хозяйский след, заставив позабыть о боли и отдаться желанию.
Блэк больше не мог ждать. Он вдалбливал Люпина в постель, а та трещала и скрипела, не выдерживая напора. Не останавливаясь, он потянулся к шатену и провёл пальцами по его члену, распространяя смазку, мягко массируя влажную головку и медленно набирая темп, пока не достиг нужного ритма. Лунатик бился в агонии, его щёки горели, а бёдра сами подавались, двигались вперёд, навстречу Сириусу. Толчок за толчком они подбирались к пику. Как безумцы, они отдались процессу, метались от одного края кровати к другому. Эти двое не остановились бы даже под страхом смертной казни, ведь им было так приятно, ведь им было плевать уже на всё вокруг. Они слились в едином танце, который образовал за собой ураган, они двигались, они не просто занимались сексом — два парня становились одним целым, чем-то настолько единым, что их союз было уже не разбить. Темп нарастал, тихие скованные стоны становились открытыми и громкими, и, оглушая волнами чувств, их настиг оргазм. Ремус закричал, притягивая к себе Сириуса, изливаясь ему в ладонь, а Блэк издал тихое рычание, всё еще вжимая друга в постель, и опустился на его разгорячённое тело.
— Ремус.
— Сириус.
— В тебе так тепло... — неожиданно для самого себя сказал Блэк, — Я не хочу уходить.
— Ну, — Люпин расслабился и улыбнулся, — Не уходи.
За окном светало. Бродяга перевернулся на спину, раскинув ноги и руки в стороны, лёг рядом с оборотнем. Вдалеке едва слышно ухнула незнакомая сова, ветер тихо колыхал листву деревьев, дождя слышно не было. Серый взор Сириуса вдруг потемнел, он подцепил с пола рваные штаны и лёжа натянул их, затем то же самое проделал с рубашкой Люпина, быстро застёгивая на себе её пуговицы. Продев ремень, он повернулся к Лунатику.
— Эй, оборотень, — беззлобно гавкнул он, проводя ладонью по белоснежной коже щеки, — Не смей связываться с другими анимагами, понял?!
— Ты уходишь? - напрягся Лунатик.
— Боюсь, у меня нет выбора, Ремус, — и парень вдруг схватил Люпина за плечи, прыгнул, оттолкнувшись ногами от кровати, и отлетел с ним в дальний угол комнаты, больно ударившись лопатками о твёрдую гладь стены позади. Он быстро извлёк палочку и приставил её к горлу друга, тут же нежно обняв за талию вопреки угрожающему жесту. Эти два движения не хотели соотноситься в голове шатена, и когда Блэк переместил к ним тонкий плед, укрыв обнажённые участки тела, парень просто перестал осознавать происходящее. Но когда стальная дверь с мощным заклинанием отлетела к стене, он всё понял.
Блэк спасал его шкуру.
— Внимание, у него заложник, повторяю, Блэк взял заложника! — два сидящих в углу парня знали, что дом уже давно окружили маги. Они знали, что если бы не этот спонтанный поступок Бродяги, волчонка постигла бы нелёгкая участь. Теперь он отделается лишь парой вопросов, но Сириус...
— Сириус Блэк, Вы обвиняетесь в убийстве Лили и Джеймса Поттеров, а также в умерщвлении Питера Петтигрю. Вы имеете право хранить молчание. Всё, что Вы скажете, может быть, и, поверьте, будет использовано против вас в суде. Вас приговорят к пожизненному заключению в Азкабане. Я прошу Вас отпустить заложника, сдать палочку и подчиниться закону, иначе это будет расцениваться как открытый протест, что может увеличить Ваш срок на пять лет.
(На пять лет увеличить
пожизненное? Смешно до ужаса.)
К ногам волшебника упала палочка, которую он тут же поднял и с треском поломал... Но в это же время другая, настоящая волшебная палочка, содержавшая внутри перо орла, тополь и дуб, с тихим стуком упала на пол, закатившись под кровать. Никто, кроме двух парней в углу, этого не заметил.
— Храни её для меня, — прошептал Блэк, не выпуская из объятий Люпина. Он прижимал его к себе ещё несколько секунд, затем оставил невесомый поцелуй на шее Лунатика, нехотя отпустил родное тело и встал. Тут же ему заломили руки и за шиворот вывели из дверного проёма. Произнесённое заклинание вернуло дверь на своё законное место и, когда она закрывалась, до Ремуса, который так и остался на полу, донеслись слова приказа явиться в положенное время в Азкабан, чтобы дать точные показания против преступника Сириуса Блэка.
Лунатик полулежал, облокотившись о стену, ещё около двух часов. Затем он поднялся, подошёл к кровати, которая всё ещё берегла тепло и страсть двух молодых людей, подаривших ей свой секрет, и лёг. Опустил руку на пол, и волшебная палочка Бродяги сама легла в пальцы. Шатен сел и долго смотрел на неё, роняя на резное дерево хрустальные слёзы. Он поднял рубашку Блэка, которую тот оставил на ковре, и надел её. Анимаг всегда носил безразмерные вещи, он любил ощущать себя в них свободно, так что костлявый Ремус почувствовал себя в этой огромной одежде очень уютно.
— Сириус... — парень поднял глаза и оглядел комнату, испещрённую следами заботы. На столике у постели стояли две чашки — пустая и полная. Блэк так и не притронулся к своей... Люпин взглянул вокруг. Пыль исчезла, будто её и не было, мебель блестела, словно была только что купленной, а воздух был кристально прозрачным.
Его дом светлел от чистоты.
