Your Mess Is Mine

Vance Joy - Mess Is Mine Прямая ровная дорога, рекой струящаяся между полей, края которых обрамлены лесами, увозит мои мысли далеко на север. Спортивная сумка покоится на заднем сидении. Я понял, что у меня ужасно мало своих вещей, когда молния легко застегнулась, пряча от всего мира те последние вещи, которые я мог назвать своими. В отличии от моих полупустых сумок, заполненных больше блоками сигарет, чем одеждой, во время переездов в отели и квартиры, расположенные ближе к съемочной площадке, его чемоданы были битком набиты разноцветными тряпками. Я уже молчу про отдельные сумки для обуви и некоторых личных принадлежностей по типу лака для волос или старого дневника в кожаной обложке. Поэтому теперь он так ненавидит переезжать с места на место. Процесс упаковки вещей обычно казался просто адским трудом. Для него. Мне же попросту оставалось ловить те моменты, когда я сидел на огромном чемодане, а он, проклиная всех и вся, возился с застежкой, и, когда молния все-таки поддавалась, присягая хранить все его рубашки и футболки, он с неимоверной гордостью за совершенный подвиг оставлял на моих губах легкий поцелуй победителя. В такие моменты беззаботного счастья меня всегда окутывали воспоминания о том легком и мягком, как шелк, начале. Поцелуй, словно машина времени, переносил меня туда, где не было папарацци и невозможности сходить даже в продуктовый магазин, когда дома заканчивалось молоко или его любимые хлебцы. Где не было поздних возвращений со съемок и лжи. Где не было разбитых тарелок, слез и криков в начале пятого утра. Сидя на чемодане я возвращался во время дешевых хостелов и похороненных на пляжах окурков. И это было прекрасно. Прекрасно для меня. Солнце прячется за серые облака и воспоминания, упавшие на меня с первыми каплями дождя, сдавливают легкие. И я начинаю медленно убивать себя, сжимая руль, будто это моя последняя надежда, последняя ветка, выросшая прямо из скалы, за которую мне удалось ухватиться. И если я отпущу ее, то разобьюсь насмерть. Я начинаю вспоминать свою первую победу, которую сейчас с легкостью могу назвать поражением. Я был глуп и пьян. Глуп, молод и чертовски пьян. Не помню, зачем я вообще тогда зашел в этот бар. Остановившись в дешевом мотеле Веллингтона, я решил, что это идеальный вечер для того, чтобы влить в себя постыдное количество алкоголя. И тогда, стоя у барной стойки в гордом одиночестве и втягивая по длинной трубочке что-то, на 80% состоящее из абсента, я встретил его. Впервые я увидел эти глаза, когда они были наполнены чистейшим страхом, который знаком всем, чье лицо никак не походит человеку старше восемнадцати. Под пристальным взглядом бармена кудрявый мальчик трясущимися руками искал в брюках паспорт, по тридцать раз в секунду поверяя сначала правый потом левый карман. И тогда я совершил ужаснейшую ошибку, достав свои водительские права и показав их бармену. - Дайте мне все, что сейчас заказывал этот парень. - Молодой человек, вы ведь понимаете, что в нашем заведении не предусматривается распитие алкоголя несовершеннолетними, - и, клянусь, я почувствовал, как кудрявый вздрогнул. - Не бойтесь, - лениво сказал я с ухмылкой. - Я прослежу за этим. Мужчина за стойкой выпустил сдавленный смешок и, коротко кивнув, ушел. А постепенно расслабляющееся лицо незнакомого мне мальчика, повернулось ко мне и расплылось в кроткой детской улыбке. - С..спасибо… Я надеялся, что он не будет… - заикаясь произнес он и, опустив глаза, закусил губу от неловкости. - Ты же понимаешь, что теперь я должен проследить за тем, чтобы ты не напился у него на глазах? Длинные ресницы взметнулись вверх, и сквозь весь пьяный туман я разглядел в зеленых глазах блик дерзости. Той дерзости, которая потом переродит мальчика, готового совершать самые странные и необдуманные поступки, заплетая ромашки в свои кудри, в мужчину, предпочитающего разбитые сердца и розы у своих ног. Через час мы оба, пьяные и счастливые, с песнями и размахиваниями руками, которые должны были, по идее, выглядеть как танец, обнявшись выходили из бара. Мы не слышали никого и не видели ничего, кроме замутненных глаз друг друга и одного единственного слова, выкрикнутого кем-то из людей, столпившихся на оживленной улице и наблюдающих за странными парнями, которые непонятно каким образом еще держались на ногах. - Бойфренды! Голос был женским. Этот крик отпечатался в моем сознании. Он до сих пор отчетливо звенит в голове, когда я вспоминаю ту ночь. Тогда я поцеловал его. Впервые. Мы знали друг друга не больше полутора часов. Я не знал откуда он, не знал, что он делает здесь, не знал даже, свободен он или нет. Я ничего о нем не знал, кроме названия его любимого мультика и видеоигры, которую мы обсуждали на протяжении сорока минут (и я нисколько не виноват в том, что это и моя любимая игра тоже). Позже он извинился за бардак в своем номере, и я вновь заткнул его поцелуем, когда он стал оправдываться и говорить, что он на самом деле очень любит порядок и чистоту, просто сегодня он долго не знал, что надеть и он не думал, что приведет кого-то к себе и что-то там еще. Мы покинули Веллингтон следующим же утром. Мы колесили по городам и странам на деньги, которые успевали заработать, если останавливались где-то на месяц или два. Я сделал ему предложение через полгода после нашего знакомства. На следующий день перед алтарем мы дали друг другу клятвы, написанные на салфетках в одну из бессонных ночей в моей машине. Это я заставил его записаться на кастинг тогда. И в последнюю ночь я обнимал его в кровати дешевого мотеля, вытирая слезы страха и шепча, что у него все получится. Я верил в него, верил в него за него. И у него получилось. Первый фильм в качестве актера третьего плана, второй фильм, третий, четвертый, первая главная роль, афиши, деньги и внимание, внимание, внимание… Мы выезжали куда-либо только в его машине с личным водителем. Никогда по автострадам и загородным дорогам. Всегда самолетом. Моя машина, колеса которой видели тысячи километров, стояла теперь в гараже нашего дома, забытая и ненужная. Торжественные вечера и банкеты вскоре наскучили, и я стал чаще оставаться дома, иногда ловя на себе его взгляд с экрана телевизора в гостиной. Он становился все грубее, приходил все позже, а улыбка все быстрее и быстрее превращалась в нахальную ухмылку. И тогда я понял смысл всех фильмов и пафосных фраз, кричащих о том, что общество чертовски меняет людей. Он похоронил ребенка глубоко в себе, а вместе с ним потерял и меня. Все ночи в машине на автостраде, все рассветы на пляже, все бары и все спетые пени. Весь бардак, который он принес в мою жизнь вместе с кудрями цвета шоколада и зелеными глазами, меняющими оттенок в зависимости от настроения. Ссора за ссорой, скандал за скандалом. Мы приближались все ближе и ближе к обрыву. И я отчетливо помню тот момент, когда я понял, что не мы идем к краю. Он тащил меня туда. И в итоге столкнул острым кончиком ухмылки. Ухмылки, которой он ответил на фразу, сохранившуюся во мне со дня нашего первого скандала. - Я влюбился в другого Гарри Стайлса! И в итоге я упал. Собрал вещи и уехал из этого чертового дома по дороге, ведущей на север. А сейчас, выдыхая в приоткрытое окно машины серый дым, смешивающийся с паром от холода, я понимаю, что проиграл бой. Это было мое последнее поражение. Ветка воспоминаний, за которую я так отчаянно держался, наконец сломалась.