Зайди на огонёк!

Лёгкие белые хлопья свежего снежка весело кружились над головами хмурых, расстроенных очередным холодным днём прохожих, петляющих по вытоптанным тропинкам. Порывы ветра морозили кожу, воздух щекотал нос, а тоненькая куртка никак не спасала от коварной Зимы. Эта полнощная дева беспощадно сыпала на землю всё новые проклятья, град, бури и ураганы!.. Однако сегодня её пыл ослабел в снисходительном жесте. И даже тусклый лик солнца, его тёплые лучи и мягкий свет вознаградили местную детвору, но не нашего героя рассказа. Сейчас Гилберт проклинал весь этот мир, а более всего одну высокую личность в тёплом пальто, надумавшую сходить в магазин. Фигура виновного плавно плыла рядом, иногда поправляя шарф, улыбаясь своим мыслям и никак не обращая внимания на прусса. Последнего это несомненно глубоко оскорбляло. Альбинос хотел внимания к своей персоне, хмуро шурша набитыми всяческими вкусностями пакетами, громко вздыхая, но проклятый русский никак не хотел оборачиваться. Зачастую Гил хочет застрелиться от этого подавляющего игнора. А в последнее время Ваня стал ещё более задумчивым и молчаливым, чем никак не мог порадовать из кожи вон старающегося Байльшмидта! — Ваня-я-я! — вновь громко тянет Пруссия, угрожающе махнув пакетами и специально задевая одним чужой. Россия вздрогнул, ошарашенно переводя взгляд на альбиноса. И только через секунду мило улыбается, будто нехотя. — Да? — охрипшим голосом от долгого безмолвия тянет Брагинский. Он замедляет шаг, чтоб немец наконец поровнялся с ним. — Что «да»? — немного раздражённо спрашивает Гил, получая в ответ ещё боле натянутую улыбочку. — Говорю, не засох? — Не-а, — спешно отвечает русский, тут же отворачиваясь. Ещё миг и он опять удалился в свои думы. Но Гилберт не из терпеливых. — Ваня, заколебал думать! Поговори хоть со мной, а! — уже не выдерживая внутреннего оскорбления, Байльшмидт сводит светлые брови к переносице. Иван молчит. Идёт дальше. Как будто и нет Пруссии! Отлично! Такая задумчивость сначала беспокоила, пугала, но теперь только раздражает. А когда страны наконец-то добрались до дома, то пруссак, демонстративно водрузив на стол пакеты, серьёзно повернулся к России, кой, застыв около плиты, на которой кипел чайничек, опять потупил взгляд. Нет! Этого нельзя больше терпеть! — Ваня, давай поговорим, — немец опять приблизился к Ивану, вырывая его из грёз. — Ваня, я, конечно, очень терпеливый, но, чёрт, ты уже перешёл все границы! Брагинский перевёл удивлённые глаза на соседа и непонимающе раскрыл рот. — Я о том, — неумело рассусоливал прусс, — что ты уже дня два молчишь, не уделяешь внимание Великому! А надо бы, между прочим! Я зачем приехал тогда?! На эту реплику Ваня лишь спокойно пожал плечами, но улыбка так и не осела на уставшем лице. — Я просто думаю… — туманно произнёс он. — Я сегодня уйду, кажется, в гости, Гил, как бы я не хотел… Последишь за домом? Вот и чудненько. И после этого Россия удалился. А что нужно было делать пруссу? Ничего! Надумавать разный бред и накручивать — дел-то! Но некоторое противное беспокойство всё же не отпускало. Гилберт был страной прямой, поэтому нынешняя ситуация никак его не радовала.

***

«Объект под названием „RF“ весь день бесшумно ходит, словно призрак. Часто думает над неизвестной информацией и вздыхает, потирает переносицу. Не готовит ужин, инкогнито жрёт салатики. Как-то странно замирает, когда шумит нечто извне. Ждёт. Чего ждёт?.. — неизвестно! Субъект „Pr“ клянется понять, что мучает „RF“ потому, что хочет так. Ибо так. Это не из-за того, что „RF“ нравится субъекту „Pr“. Это „RF“ сохнет по „Pr“, пряча те фотки под диваном. Уверяю вас — не „Pr“ это делает!.. „RF“ тоже, по крайней мере…» Когда на весь дом раздался внезапный рингтон «Прощальный марш славянки», Гил нехотя оторвался от писанины. Послышались поспешные шаги России, который, верно, искал свою «трубу». Байльшмидт понял, что это последний шанс узнать всю правду. А вдруг русский нашёл себе кого-нибудь?! Нет, Гил не переживает. Он же владеет уже сердцем России. Они даже встречаются! (Просто Иван не в курсе.) Поэтому все дела Вани — дела Гилберта. И он не ревнует, пф! Байльшмидт медленно приближался к комнате Брагинского, который лишь недавно нашёл свой телефон. Ещё пару секунд и белобрысая макушка тайно проникает в комнату. А там, склонившись к телефону, сидел Ваня. Верно, читал что-то. СМС, наверное. Гил для себя отметил, что нужно разузнать содержание сего послания, ибо Иван может попасть в неприятности (Гил не беспокоится, он лишь не хочет получить тоже на орехи (нет)). Опять раздался известный рингтон. Ваня долго сидит, глядя на светящийся экран телефона. Неловко дёргает шарф. «Нервничает» — подмечает с умилительной улыбкой альбинос. — Алло?.. — наконец решается ответить Россия. Даже со своего места Гилберт слышал громкий ор в трубке (в подтверждение: Иван отвёл от уха «тапок»), но кому он принадлежал — понять сложно. — Нет. Потому что. Говорю, нет. Какой?.. «Хранители»?.. — членораздельно говорил Брагинский. А немец только щурился, «переваривая» разговор. — Но у меня много дел… Кхе-хе, навряд ли это улучшит наши отношения, Джонс… «Ага, американский пидорас!» — торжествующе подумал Гил, скалясь от удовлетворения, ведь он так и думал!.. Но после нахмурился. А чего это он звонит Его Ваньке?! — У. Меня. Много. Дел. — Культурно посылал Ваня. «Умничка моя», — похвалил Гил про себя. В трубе жужжал ор, какие-то втирания и так далее. Ваня вздыхает. А вот это уже не очень хорошо… — Ладно! Только прекрати ныть, — а вот это ужасно. Гилберт аж скривился. — В восемь?.. Откуда?! Да неужто?.. Уже внутри моей страны ракеты ставишь?! Шучу, говорю… Вставляй свои ракеты другим, а мою задницу не трогай. До свидания. Иван отключился. И только тогда Байльшмидт решился эпично войти, как бы случайно услышав разговор. — Кто там тебе ракеты в зад вставляет? — недовольно прошипел немец. Ваня поглядел с жалобным выражением, что немного ослабило пыл альбиноса. — Никто. Но претендентов много. — Хмуро сказал Иван. От такой «цифры» Гил выгнул брови, подсознательно чувствуя что-то наподобие ревности (подобие!). — И что же хочет этот пидр? — туманно спрашивает Пруссия, сдержанно опираясь спиной о стенку. Россия вновь трогательно вздыхает, поправляя шарф и снимая таким образом напряжение внутри. — Пригласил «Хранители» смотреть! — Иван потёр переносицу и встал, вымученно подтягиваясь. Пруссак сжал губы добела. — Опять. А я думал… — Пойдёшь? — этот вопрос был задан незаинтересованным голосом, однако, внутри немца бушевала буря эмоций. Во-первых, Джонс — хуеплёт, в его поступках Гил всегда ищет подвох. Во-вторых, Ване нельзя идти к такому педику. Нет, Гил не ревнует. Просто Ваня — это беззащитная плюшка с мягкими щёчками (и с таким сильным телом, ах, горячо), которую могут сцапать прямо из-под носа Гилберта! Этих аргументов достаточно, чтобы заподозрить неладное. — Придётся, — выдохнул русский, с печальными глазами подходя к Пруссии. Гил кашлянул в кулак, потому что куча неприличных мыслей завертелось в его голове, в особенности, если Ванюшка был слишком рядом. — Ясно… — несдержанно вырывается у него. — Поэтому ты просил последить за домом. Ясно-понятно… — Гилберт, — как подозревающе начал Брагинский. — Ты ревнуешь, что ли? На его лице изобразилась милая, чуть заметная улыбка. Но Гил считал, что его парню не стоит знать того, что тот его парень, потому что рано. И кран в соседней комнате. Нетушки. — Я ревную?! — ошарашенно спрашивает Гил, театрально складывая руки в замок. — Пф, нет. Я вообще камень в отношениях. И вообще, я пошёл есть твой салат. А то задницу себе мягкую отъел… Прусс поучительно помял чужую щеку, развернулся, ускользая от русского как можно скорее, ибо палиться опасно. Мало ли, как отреагирует Ваня. Быстро умчавшись на кухню, где стоял недоеденный салатик, Гил сел за стол, вынимая из кармана штанов телефон. Что же он искал? Конечно, информацию о том фильме, на который пригласили Россию. Мало ли, вдруг там есть какие-либо непристойные сцены насилия или блуда — Ване смотреть это нельзя. Ну, только когда он с Гилбертом. Да. Чтобы… Ну, в общем, неважно зачем. Ан нет, сей фильм «Хранители», оказался мультфильмом. Гил равнодушно глядел на картинки и описания, отдалённо слушая шаги Ивана, который уже собирался на улицу. Байльшмидт застал соседа за натягиванием пальто, но чего-либо говорить на прощание не считал нужным. — Пока, Гил, — нежным голосом сказал Ваня, ласково улыбаясь. Гил находил эту улыбку самой красивой в репертуаре Ваньки, ибо это была искренняя улыбка — самая настоящая и дорогая. Немец не выдержал и сам улыбнулся. — Пока; смотри, чтоб тебя не отымел американский кобель, — хмыкает он. Ваня смеётся, как подвисает, изумлённо округлив свои глаза. Фиалки подозрительно сверкнули. — А откуда ты знаешь, что это Америка? — Иван прищурился, поглядывая на Гилберта, который закатил глаза. — «Хранители» — американская мультота. Логично же! — «Нет, нифига не логично, Гил. — Думал прусс. — Ты сейчас себе противоречишь». — Ну ладно… — тянет Брагинский. Хочет уже уходить, как слышит: — Не поворачивайся к этому гомосеку попкой. Отымеет, не заметишь, — нервно шутит Пруссия. Иван же опять оглянулся. Улыбается. — Но ты же пока не отымел. Или я не заметил? Гилберт аж рот раскрыл. Это что сейчас было?! — Если бы я тебя отымел, ты бы орал от удовольствия. В смысле, заметил бы. Вот. — Выкрутился Байльшмидт. Ваня оборачивается полностью и подходит чересчур близко. Его уста скривились в паскудную улыбочку. Он наклонился к серьёзному лицу Гила и, пока тот думал, что русский творит, чмокнул его в щеку. — Ага, значит, ты признаёшь «это». Спасибо, что не отымел, Гилушка-петушок, — не успевает немец и возмутиться, а Ваня уже ускользает, со смехом посылая воздушный поцелуй альбиносу. Гилберт бы пнул его под зад. Но есть одно «но». — Ну нет, Ванька, я тебя этому пидриле не отдам…

***

Объект наблюдения «RF» вскоре уже был в условном месте встречи. Снег всё так же сыпал на русую макушку, оседая на распущенных волосах. Маленькие снежинки цеплялись за тёмное пальто, искрились на перчатках: Ваня протянул ладонь, собирая той пёструю пелену снежка. Несмотря на мороз, что щипал за румяные щёки, на улице было красиво. Деревья оделись в мягкие шубки, иногда россыпь крошечных алмазов срывалась с мелких веток, в конечном счёте присоединяясь к другим сестричкам, которые столпились на белом шарфе и светлых ресницах. И наблюдая за прекрасным пейзажем, Иван внезапно ощутил на себе взгляд. Бывает, что леденящее чувство внутри предупреждает нас: Брагинский обернулся к предположительно верному тайнику, где спрятался смотрящий, но там были только белоснежные сгустки кустов. Он хотел бы проверить, но ему помешал громкий и знакомый голос сзади: — Хей, Иван! — высокий блондин в тёплой спортивной одежде, искрящийся доброжелательностью, сразу нагнал русского. Через пару секунд, прослушав немного холодное «привет», он и вовсе обнял Россию, поднимая его над землёй. — Привет! Давно не виделись! — К счастью, — тихо прокомментировал Ваня, пытаясь вылезти из крепкого кольца рук. — Отпусти меня, пожалуйста, — мягко попросил Брагинский. Но эта мягкость была обычной, обманчивой, безэмоциональной. — Конечно! — Альфред так и лучезарил своей голливудской ухмылочкой, по-братски приобнимая за плечи страну. — Куда мы пойдём? — тут же спрашивает Иван. Ответом послужил смешок. — Не терпится узнать сегодняшнюю программу? Что ж! Сейчас мы в магазин за попкорном, потом — ко мне! — Джонс был невероятно дружелюбен сегодня, чем не был похож на себя во время собраний. И это, пожалуй, к лучшему. Они шли рядом по тротуару; Ал рассказывал о чём-то забавном, чем вызывал мимолётную улыбку Вани (в эти секунды американец разгорался ещё сильнее, приписывая больше подробностей), за которую стоит биться. Купив попкорн в местном супермаркете, Иван вышел к кассе. Но там увидел уже готового Америку с внушительным пакетом всякой всячины. — Мы же зашли только за попкорном… — чуть слышно напомнил Россия. Альфред же добро улыбнулся. — Ну, я подумал, что мы не ограничимся только просмотром «Хранителей», — на это Ваня натянуто улыбнулся, понятия не имея, что имеет в виду Джонс. Оказалось, что оный снял себе квартиру на пару дней в Москве-Матушке. Зачем? Для налаживания отношений, как выразился Америка. Квартирка обычная, нетронутая. Пока что чистая: кругом пустовато и неуютно. Прихожая, кухня, ванная комната и зал — в тесноте, да не в обиде. Альфред сразу же прошёл в святую святых — к холодильнику, чтоб закинуть туда купленные продукты. Ваня же в это время снимал с себя пальто, немного ёжась от липкого ощущения незащищённости: такое часто бывает с людьми, привыкшие находиться во «футляре», в некоторой оболочке, где им хорошо и уютно. Но случаются моменты, когда нужно распрощаться с этим желанным атрибутом. — Иди пока в зал! — раздаётся с кухни. Ваня пожал плечами и прошёл в самую большую комнату. За окном уже стемнело, но снег по-прежнему кружился, бившись в стекло. Большое окно открывало вид двора сего дома, довольно пустующего и безлюдного в это время. А в доме пустые стены не располагали к себе, только тумба, шкаф и телефизор скрывали белую краску. Хотелось поскорее уйти. За спиной зашуршали пакетом. Иван обернулся к Америке, который успел снять верхнюю одежду, оставшись в широкой футболке и свободных джинсах. Он наградил русского довольно внимательным взглядом, осматревши гостя с ног до головы. — Прикольный свитер, — хмыкнул Альфред, глазами указывая на диван. — Садись, смотреть будем. Брагинский неловко поправил шарф, будто пытаясь отгородиться. Свитер хоть немного защищал его от ощущения раскрепощенности, как и плотные штаны. Расположившись на мягком диванчике, обе страны принялись смотреть «Хранителей», иногда шурша пакетиками с попкорном. Иван глядел в экран сначала немного скептическим взглядом, но после глубокий смысл мультфильма начал по-своему очаровывать зрителя. Джек даже напомнил Брагинскому русского мифического героя — снеговика, символа зимы, который имел такие же способности. Ваня наблюдал за сюжетом заинтересованными глазами, не глядя находя рукой попкорн. Его шарф окончательно сбился, но, увлечённый происходящим на экране, Брагинский не замечал этой детали. Но даже слепой мог заметить, как чужая горячая ладонь опускается на бедро. Иван сначала замирает, а после переводит поражённый взгляд на Джонса. Тот тоже «случайно» глядит на Россию, кротко улыбаясь в полумраке. Так они сверлят взглядами друг друга несколько секунд, пока Ал не полез под сиреневый свитер, щупая мягонькую ткань футболки. — Что ты делаешь?.. — удивлённо спрашивает Иван, чуть отдаляясь от Америки. Тот улыбается в темноте. — Да так… — говорит он немного осипшим гласом. — Просто сегодня ты такой милый… Красивый. Он забирается с ногами на диван и, глянув сквозь очки на русского, вновь предпринимает попытку приблизиться, кладя руку уже на чужое колено. — И это даёт тебе повод лапать меня? — громко и угрожающе проговаривает Ваня. Ал через секунду кивает, но… Внезапный треск разбивающегося стёкла вывел их обоих из равновесия. Альфред шокировано раскрыл рот, встречаясь с неизвестным недоразумением. Иван потерянно оборачивается к окну, что было у него за спиной… А там, стоя на подоконнике, гордо стоял один из Хранителей — сам Джек Фрост со своим излюбленный посохом! Белые волосы развеваются при порыве морозного ветра! Его серьёзные глаза страшно брызгают шаровыми молниями в разные стороны, когда Фрост щурится на американца. Секунда и Джек оказывается совсем рядом со странами. — Офигеть, — с изумлением выдыхает Альфред, но тут альбинос со всего размаху даёт ему в нос известным посохом, выводя из реальности оного. — Ещё раз моего Ваньку тронешь — хуй пущу на прусский флаг! — грозно орёт Фрост, добавляя люлей бедному Америке. Тот отмахивался, ставя на жребий чуть ли не жизнь, что «Russia» он никогда больше не тронет. Брагинский только наблюдал за этой странной сценой, пока его не схватили за руку — ладонь Джека была жутко холодная, чем и разбудила ото сна. — Пошли, Ваня! — русского буквально потащили через окно на улицу, благо, первый этаж, оставляя бедного Америку наедине с культурным шоком и синяком на скуле.

***

— Бляха муха, никогда бы не подумал, что ты! Да этот гомосек! Ах он!!! — Фрост вёл себя очень и очень странно. Но нужно быть отмороженным идиотом, чтобы не различить в очаровательном альбиносе Великого Пруссию. И сейчас Россия слушал, как оскорблённый немец покрывал пятиэтажными матами Альфреда Джонса. Ну и иногда самого Ваню… — Вот надо тебе было, а?! Сука, я тебя больше никогда не отпущу! Задницу твою караулить буду, чтоб никакие гомосеки тебя не отъёжили по самое не могу! Ух! Зла прям на тебя не хватает! Не любил бы, сам бы убил тебя! Гилберт орал долго и громко. Но Ваня, словно конченный мазохист, улыбался. И это выводило «Джека» из себя. Он схватил Брагинского за руку, упрямо таща его в сторону дома… — Вот чё ты лыбишься? — уже раздражённо спрашивает Байльшмидт. Но Россия лишь шире растянул усмешку. — Ты милый, когда ревнуешь. — Альбинос аж подавился возмущением! Хотел было отрицать очевидное, но Ваня приблизился так внезапно, обнял так нежно, что Гил чуть не растаял в самодовольстве. «Продолжай…» — Спасибо, — любяще шепчет тронутый Ваня. — Пф, обращайся… — тихо промолвил прусс, отводя взгляд в сторону. — Я тебя тоже люблю. Да. Радуйся. Ваня так и светился весельем, до хруста в позвоночнике сжимая Пруссию в объятьях. Как тот раскашлялся. — Я так и знал, что нравлюсь тебе. Не зря же ты меня так и «не отымел», — хихикнул русский, опять сдавливая милого сердцу пруссака. — Эм, Ваня… — хрипло отозвался «Фрост». — Я тут босой хожу. Холодно немного. И я ноги отморозил. Не чувствую уже… — Конечно! Ты дурак так по морозу-то ходить? — обеспокоенно спросил Россия, который (не предупредив посиневшего Гилберта) подхватил Гила на руки, стремительно приближаясь к дому…

***

О да. Гилберт расплывался в блаженстве. Нет, он не мазохист, почти отмороженные ноги его не приводят в экстаз. Просто Ваня сейчас такой… Заботливый. Принеся бедного Пруссию домой, Иван сразу укутал того в тёплое одеяло, нагрел воду, что смиренно пошла в тазик, и, устроив героя-любовника на стульчике в ванной, начал делать нечто подобное массажу, но гораздо приятнее. — Ещё пальчики, ксе-ксе, — добавляет Гил, удобно расположившись на стульчике. — Не стоило наряжаться, Гилберт, — хмуро проворчал русский, чем вызывает умилительное хихиканье. — Мог бы давно сказать… Я бы не пошёл. А то «я не ревную»… Иисус херов… Мягкие пальцы под горячей водой разминали ноги, даже Пруссия расслабился. Но вскоре сногсшибательный массажик закончился: Брагинский вытер мокрые ноги полотенцем и, убрав тазик, вновь понёс немца на руках, но уже в его комнату. Там положил на кровать, собираясь уходить, но Байльшмидт остановил его. — Эй, Ваня, — тихо раздаётся в комнате. Иван устало оборачивается к несчастному альбиносу, который едва заметно ухмыляется. — Что? — Брагинский терпеливо присаживается рядом на постель, вопрошающе глядя в алые очи. — Слушай, может, полежишь сегодня со мной? — Россия улыбнулся. Так, как улыбался немногим. Что ж, сегодня прям день открытий! И узнал о страсти Джонса, о любви Байльшмидта, Фроста вживую увидел… Красота! — Посплю, ладно, — выключив свет в комнате, Иван снял с себя надоедливую одежду, оставшись в приготовленной ранее пижаме, и вскоре улёгся рядом с простудившимся и уже открыто любимым альбиносом, Хранителем Ваниной Невинности. Относительно, если вы понимаете, о чём я.

*•-fin-•*