Взошедшие на ночной эшафот

Почувствуй человека, и он станет твоим навсегда – прописная истина, которую Майкрофт выучил еще в самом детстве. Ахиллесова пята тысяч людей и одновременно стальной слой защиты – чувства куда глубже, чем простые эмоции, а в них Холмс разбирается намного лучше своего младшего брата. Ватсон серьезный, и в мягком полумраке его короткие ресницы отбрасывают на щеки большую, дрожащую тень. Майкрофт смотрит на это, наклоняет голову. Когда-то давно он рисовал, еще до того, как заинтересовался политикой. Руки давно забыли кисть, но сейчас Холмсу хочется взять ее в пальцы. За окном давно опустившаяся на город ночь заволакивает небеса чернотой, но на стене все равно играют отсветы с автострады и зажженных уличных фонарей. Только сегодня – запах больницы (антисептики и седативные) все еще не сошел с бледной кожи Холмса, а Джон, чуть пахнущий алкоголем, разбитый внешне и внутренне. Он не просит помочь склеить самого себя вновь, но он нуждается, и эта необходимость принимает практически видимые глазу очертания, зависнув в воздухе. – Джон. Майкрофт не знает, зачем зовет Ватсона, хотя тот и так стоит напротив, в непривычной близости. Просто произносит имя, ощущая, как во рту лопаются со звоном какие-то невидимые оковы, стискивающие язык каждый день на протяжении более, чем нескольких десятков лет, и ставшие такими привычными, что оказались незаметными. Во рту Холмс до сих пор катает маленький шарик вкуса от пирожного – где-то на кухне принесенный около получаса назад Джоном пакет все еще стоит на столе, светя логотипом кондитерской «Луис и Дженни» – и почему-то кажется, что Ватсон тоже такой, песочный и рассыпающийся - звездной - пылью в ладонях. Лирика. – Чего ты хочешь? Ты знаешь, я не могу угадывать с помощью дедукции, так что говори сразу, если что-то понадобится, – Джон на мгновение замолкает, а потом продолжает вновь. – Или ты хочешь, чтобы я тебе почитал или рассказал? Ты вполне мог бы быть тем, кто не засыпает без чтения на ночь. А я вполне мог бы что-нибудь прочесть вслух. Речь туманная, тягучая, медленная. Возможно, из-за усталости. Он и не пытается сопротивляться. – И я бы сказал тебе комплимент в самом конце. В голосе его сквозит что-то почти болезненное, разрывающее темноту спальни. Холмс чувствует это кожей и знает, что у него у самого где-то тоже есть такой же надрыв, а то и несколько сразу, поглощающий изнутри и выбеливающий волосы у корней. Пряди закрасятся, но на этом исчерпают себя только видимые последствия. – Нет. Прежде, чем я усну, просто послушай меня. Майкрофт смутно колеблется впервые за множество лет - всю жизнь - разрываясь между тем, что хочется, и тем, что нужно. Такого не было раньше, но сегодня опытный политик как будто опять стал капризным мальчишкой, не желающим надевать костюм. А еще ему почему-то кажется, что все его умалчивания или скрытые за метафорами фразы утекают через невидимую брешь в сознание Ватсона. – Останься со мной, Джон, – язык оставляет при себе слово «навсегда», но мысленно добавляется и это слово красивым росчерком. Майкрофт сжимает пальцы Джона, ощущая чужое тепло. Оно будто бы перетекает из одного сосуда в другой - Холмс хотел бы украсть его. Сердце Ватсона - как кажется разуму - качает не кровь, не лимфу, а что-то особенное, притягивающее и бесконечно уютное. Где бы доктор не появился, там будет царить уют. К этому легко привыкнуть, слишком легко: достаточно одного вечера, ну или ночи. – Ты знаешь, что дорог, – мне. – Моему брату. Я хотел бы поблагодарить тебя за это. Ватсон долго молчит, не имея понятия, что нужно ответить в такой ситуации, да и не желая этого в принципе. Мысли ворочаются в его голове тяжело, сонно, так что вместо ответа он подается медленно вперед, заторможено, почти как в пресловутом режиме замедленной съемки, и благодарно обнимает Холмса каким-то недо-объятием. – Останусь. Хорошо. Я останусь. Майкрофт устало обхватывает Джона за плечи, поднимая голову наверх. Он смотрит куда-то в потолок, разглядывая странные тени от огней автострады за окном. - Ты правда ничего не понимаешь, да? Язык присыхает то ли к небу, то ли к нижней челюсти. Мягкая сладость исчезает, оставляя за собой медленно растекающуюся горечь, и Холмс прикрывает глаза. Его хватка слабая, он не сжимает – держит. – Совсем ничего, Джон? Не читаешь по губам и не домысливаешь, правда? – Что я должен понять? – Ватсон почти утыкается головой в чужое плечо. Руки Майкрофта твердые, надежные, держащие в кулаке всю страну – таким точно можно довериться – но сейчас Джон думает, что на них и без того слишком много всего. - Я не умею читать по губам и не знаю языка жестов, интонаций и полутонов. Скажи прямо, чтобы я смог услышать. Один поход – всего лишь визит, проведывание (теперь, по крайней мере, Джон совершенно точно имеет на это право) – а теперь и полноценная угроза устоявшимся отношениям. Сердце Холмса бьется глухо, ровно, но все равно как-то как будто бы тяжело, а сам он утомлен и словно бы стар – не свои на положенные сорок с хвостиком-запятой, а на все семьдесят или больше. Ватсону внезапно становится стыдно. Как будто бы одной своей просьбой он перешел какую-то черту. – Майкрофт, послушай. Он поднимает голову, чтобы извиниться, но большая ладонь касается его обветренной щеки, случайно царапнув кожу ровными ногтями – как будто в спешке, хотя поспешности в движениях не было – а через мгновение Холмс весь как будто бы отстраняется на мгновение. Сухие губы прижимаются к тонким, джоновым, и дыхание Майкрофта, вдруг оказавшееся так близко-близко, видится где-то на изнанке закрытых век практически светящимся. – Я пойму, если ты откажешься или уйдешь. Просто сейчас я как будто бы стал кем-то другим, кто может так поступать. Голос Холмса откровенно вздрагивает на мановение секундной слабости, подобно хрусткому льду, и Джону на мгновение кажется, что у него помутнение рассудка. Это не мешает ему ответить на второй поцелуй, чувствуя, как внутри что-то покрывается новыми трещинами. Они оба разрушаются – сейчас и всегда – но с этой точки у них, может, будет возможность уничтожить оставшиеся и напоминающие осколки, чтобы потом найти им замену в чем-то новом, другом. В чем-то, что будет на порядок прочнее. В чем-то, что будет одним на двоих.