Ничто не изменило меня так, как ты.

На протяжении всей его жизни Шото хвалят за многое. Сначала за его наследие, как будто рождение в правильной семье было изначально эквивалентно идеальной причуде, а не к результату случайной монеты, и сила его отца не была отточена в течении многих лет, как мраморное изваяние (возможно, это действительно так, как когда-то думал и сам Шото, по крайней мере, пока не получил запоздалое напоминание о том, что всему, что у того было, он был обязан только себе). Вдобавок всегда были хвалебные речи о его причуде и контроле над ней, неоднократно считающейся «чем-то большим, чем-то невероятным для кого-то такого молодого» — гордостью, которую он должен был испытывать по этому поводу. Она подкармливала порочную жажду Старателя, притуплялась и смешивалась, как капли крови с водой, пока сам Шото не стал чувствовать только отвращение. Шото хвалили и за его внешность, как только он стал немного старше, и ребенок с пухлыми щечками начал таять, чтобы уступить место для высоких скул и тонкой челюсти. Даже шрам, ползущий красной бахромой под его глазом, был чем-то вроде изюминки в глазах большинства его одноклассников в средней школе (девочки и мальчики, по самым разным причинам). Только для него это по-прежнему оставалось лишь постоянным напоминанием о вечном одиночестве. Совсем недавно он был поздравлен с его умственными способностями, как на поле боя, так и вне его. И хотя он признал, что хорошо хранил информацию, у него по-прежнему не было ни академического таланта Яойрозу, ни серьезности Ииды, ни потенциала Мидории. (И тем более у него не было того, благодаря чему Бакуго, независимо от своего гадкого характера, занимал третье место в классе.) Тем не менее, у Шото действительно было потрясающее внимание к деталям, но, как и обо всех других вещах, он никогда об этом не говорил. Вместо этого он решил просто делать свою работу, чтобы было за что себя хвалить. Это качество было его маленьким даром, выращенным с годами тщательного наблюдения за своим окружением, и людьми, которые росли и превосходили свои границы. Шото был подобен кошке, наблюдающей за миром с ветви дерева, он никогда не был уверен, хочет ли принимать участие в фактических действиях. Наблюдение нравилось ему намного больше. Эта привычка развивалась в нем годами, и он часто задавался вопросом, на что она была похожа. Разумное и удобное расстояние, как будто он был бомбой, в любой момент готовой к удару, хотя, скорее всего Шото больше походил на статую в древнем храме, к которым люди чувствовали лишь почитание и, возможно, намек на страх. Так было и в ЮЭЙ, пока кое-кто не взорвал его статую вместе с храмом и не пустил пыль по ветру, предоставляя Шото то человеческое тепло, в котором ему так долго отказывали. Сейчас он старался отбросить все эти мысли, оглядывая часть классной комнаты. Он читал разочарование, раздражение или восторг на чужих лицах, пока его взгляд не остановился на Мидории. Его брови были нахмурены, зеленые глаза смотрели на бумагу. Лист скрывал нижнюю часть лица, но Шото был уверен, что тот снова бормотал себе под нос. И судя по яростному взгляду Бакуго, брошенному в их сторону, он был почти наверняка прав. Руки Мидории крепко сжимали бумагу, и Шото уставился на шрамы, разрывающие кожу, подобно молниям. Несмотря на то, что Мидория неоднократно заверял, что это не его вина, сердце Шото тонуло в самобичевании. Хотя часть его по-прежнему видела в этих шрамах подобие знака понимания между ними. Будто бы на их телах лежала невысказанная связь. Или это было из-за того, что Шото никогда не видел шрамов на телах своих прежних одноклассников. Когда Мидория посмотрел на него, скучная суровость в его взгляде тут же растворилась, и на ее место пришел яркий восторг. Шото поднял брови в немом вопросе, и Мидория повернул к нему свой экзаменационный листок, с начерченным поверх контрольных вопросов плюсом. У Шото было достаточно времени, чтобы ответить слабой улыбкой, прежде чем он услышал упрек от Айзавы-сенсея. Он повернулся, неохотно встречая взглядом темно-зеленую доску, вместо таких же волос Мидории. — А что вышло у тебя? — осторожно спросил в спину Мидория, и в Шото взорвалось ощущение немой радости. Он показал ему свою оценку с гордостью.

***

При всей его внимательности к деталям, Шото только что осознал существование библиотеки в общежитии, когда ему, Мидории и некоторым одноклассникам пришлось укрыться от импровизированного шторма, обрушившегося на них прямо посреди спарринга. Воздух созрел сильным дождем и грохотом, когда они вошли в комнату. Полы мягко скрипели от каждого шага, а дождь уже непрерывно барабанил по стеклянным окнам, нарушая присущую этому месту тишину. Единственным напоминанием о времени было тиканье часов, висящих на стене у кресел. Мидория бросил свою сумку на пол вместе с зонтом, благодаря которому они вдвоем избежали натиска погоды. Судя по влажным курткам и каплям воды, падающим на пол, другим повезло меньше. — В любом случае у нас было задание, — сказал Мидория и пошел к стеллажам, чтобы собрать несколько книг по истории искусств. Будто их внезапное появление в библиотеке это удачная работа самой судьбы. Взгляд Шото скользил по окнам комнаты. Небо, затянутое серыми тучами, делало все похожим на выцветшее старое фото, подобное тем, что дедушки и бабушки держали в ящиках, в небольших памятных альбомах. Звук бьющихся о стекло капель, тиканье часов и тихий скрип половиц сплелись в странную мелодию — молчаливый гимн мира, где слова всегда будут лишними. Едва уловимый запах старых и новых книг улыбнулся лицу Шото, когда он рассеянно погладил сжатую в руке письменную ручку большим пальцем. Он любил библиотеки столько, сколько мог вспомнить. Они занимали особое место в его сердце. Полки, забитые удивительными историями, воображаемыми мирами, в которых можно было затеряться после особо тяжелых дней обучения со Старателем. Шото все еще помнил, как сестра читала ему вслух перед сном и после самых жутких кошмаров, и тот факт, что Мидория однажды сказал ему, что тоже любит книги. Шото нравилось находить между собой и Мидорией общие интересы, и делиться рекомендациями в свободные минуты. Шото постукивал пальцами в ритм дождя, ища взглядом Мидорию между полок. Ему удалось поймать проблеск темно-зеленых, непослушных волос, потом веснушчатого лица, когда Мидория поднял старую книгу с (возможно) пожелтевшими страницами. Кап-кап-кап, дождь продолжался и продолжался. Казалось, Мидория уже собрал немало, так как ему удалось с трудом открыть книгу. Его пальцы скользнули по страницам, и на мгновение тихая песня, казалось, следовала за ним, но шуршание страниц внезапно остановилось, и Мидория сузил глаза в раздумьях, прежде чем оглядеться в тонкой тревоге. Затем он закрыл веки и, наклонившись, вдохнул запах бумажных страниц. Это была самая симпатичная вещь, которую когда-либо видел Шото, и, скорее всего, одна из единственных деталей, которыx он не знал о Мидории. Когда тот все же поднял голову и посмотрел на Шото, гром прорвался сквозь небо и разбил его сердце вдребезги. Когда блестящая белизна снова исчезла в цвет, Шото увидел, что Мидория покраснел до корней волос, веснушки исчезли в красном блеске его щек, и Шото приглушил смех тыльной стороной ладони. Он не знал, смеялся ли он от смущения Мидории или осознания, которое внезапно осенило его. Шото находился тут уже какое-то время, просто ожидая, что его раскроют, как сокровище на карте пиратов. Когда он сосредоточился на выражении, менее похожем на развлечение, Мидория подошел к столу. Его лицо все еще было залито румянцем, не таким красным, как прежде, а более нежным розовым, выражающим застенчивость и что-то еще, что Шото так и не смог разгадать. — Ты не должен был этого видеть, — заявил Мидория, и это звучало почти как приказ. — Я не знаю, о чем ты говоришь, — ответил Шото без толики серьезности. Ухмылка на его лице, говорила о том, что он определенно все видел. Мидория надулся, но это выражение быстро сменилось легкой улыбкой. — Ты засмеялся. Шото приоткрыл глаза, чтобы выразить непонимание, и этого было достаточно, чтобы надавить на Мидорию. — Ты не часто смеешься, поэтому я всегда рад, когда ты это делаешь. Тебе идет. Тодороки почувствовал, что пламя, живущее в нем, готово вырваться наружу, но все же смог сдержать и свою причуду, и подступающий румянец, благодаря внутреннему самообладанию к маленьким милостям.

***

По правде говоря, Шото давно заметил свою заинтересованность к новому другу. Как он вообще мог сначала не воспринимать его? Мягкий, ненавязчивый голос Мидории подбадривал его на Спортивном Фестивале, и на мгновение сердце Шото загорелось азартом в унисон всем остальным. Поначалу Шото даже решил игнорировать его, пока, каким-то образом, Мидория не очутился в его сне. (С Шото редко случалось подобное, и даже сейчас он почти не мог вспомнить деталей этого сна, кроме того, что там точно был Мидория, сияющий блеском собственного существования, и тысяча молчаливых обещаний, звучащих в голове Шото подобно песне). После этого он определенно не мог игнорировать ни одну мысль, касающуюся Мидории. Сейчас его терзало чувство вины и стыд за прикосновение легкого восторга, которое он испытал, когда первым пришел к Мидории и спасению Ииды, в битве против Убийцы Героев. Как будто массовая рассылка координат Мидории на тот момент, была только его секретным кодом. И когда он услышал о намерении Мидории спасти Бакуго вместе с ним и Киришимой, единственное, о чем Шото мог думать, было то, что он последует за этим мальчишкой куда угодно, если тот попросит его. Тем не менее, Шото считал, что его заинтересованность — результат того, что он обрел своего первого настоящего друга. Чувство повседневности разбавилось уверенностью и доверием, и он продолжал думать об этом, как о чем-то не столь важном, и не изменил своего мнения когда они все вместе вошли в общежитие. Шото привык воспринимать это чувство как фоновый шум, легкие удары своего сердца по ребрам каждый раз, когда он замечал новую деталь в Мидории. От того, как его непослушные волосы развевались на ветру, от прибавившихся веснушек на щеках, от вида его рук и ног на тренировках, или свежей царапины на носу. (Хотя самым забавным по прежнему был отрывок из памяти Шото, где Мидория задумался и пролил холодный кофе себе на колени, утонув в большом количестве сливок и сахара.) Он просто впитывал в себя каждую незначительную деталь, смотрел на то, как Мидория прячет свои шрамы в карманах, смотрел на красноватое пятнышко у губ, которое слишком много раз представлял себе поцелуем, чтобы считать. Настоящая заинтересованность в ком-то должна быть изнурительной, не так ли? (Он думал о Яойрозу, которая теперь не может произнести более двух предложений в разговоре с Джиро.)

***

Он вошел в общую кухню и задался вопросом, сможет ли приспособиться к своим мыслям, когда увидел, что Яойрозу сидит на кухонном островке. — О, Тодороки, — она улыбнулась ему одной из тех улыбок, которая, казалось, говорила, что она точно знает, что было в сознании Шото, и может это использовать, если захочет. Это могло бы даже немного испугать его, если бы он был совершенно честным, — Что ты здесь делаешь? — Мне нужен кофе, — ответил он, с небольшой, дежурной улыбкой, вытаскивая чашку с полки, — Хочешь немного? — Только если его сделаешь ты. — Ну, а ты видишь здесь кого-нибудь еще? — Не уверена, — она добродушно усмехнулась. Они погрузились в спокойную тишину, когда он занялся кофе. Честно говоря, она нравилась Шото больше многих; кроме того, что он действительно знал ее до приезда в ЮЭЙ, они, казалось, сосуществовали и маневрировали в одном и том же мире — в мире, где общение не требовало постоянной беседы. И хотя ему нравилась оживленная энергия, в которой постоянно пребывало большинство их одноклассников, постоянное спокойствие Яойрозу излучалось от нее подобно волнам, и это было сравнимо с единственной звуконепроницаемой комнатой в разгар вечеринки. — Сколько сахара? — спросил он, поставив на стол две дымящиеся кружки. — Два, пожалуйста. Он бросил три. Еще одна улыбка. — Ты меня хорошо знаешь, — сказала она, забавляясь. — Каждый раз, когда люди кладут точное количество, которое ты просишь, ты тайно добавляешь еще. Но знаешь, ты не очень осторожна. Она закатила глаза, пока мешала сахар, но не сделала никаких других замечаний. — Могу я кое-что у тебя узнать? — спросил Шото, едва не сжигая язык (он пронзил ледяным дыханием верхнюю часть чашки в ответ). Яойрозу кивнула, давая молчаливое согласие, — Как… Как люди понимают, что они влюблены в кого-то? Казалось, что вопрос Шото ее удивил, Яойрозу широко раскрыла глаза. — Ты влюблен, Тодороки? — Я пытаюсь понять это. Она немного склонила голову в знак принятия его ответа и озвучила свои мысли. — Многие люди скажут, что это когда ты не можешь перестать думать о том, что твой возлюбленный может делать на данный момент, с кем разговаривать, о чем он может думать. Некоторые скажут, что единственное твое желание, чтобы он был счастлив, прежде всего. Даже если недоволен тобой, просто… счастлив в общем. Или скажут, что они не могут вспомнить свою жизнь, до встречи с этим самым человеком. Это не помогло Шото. Фактически, он был почти уверен, что он влюблен в Мидорию, и то, что он услышал от Яойрозу, теперь было подтверждением. Однако, он нечасто задавался вопросом, что может делать Мидория в этот самый момент. Это было довольно глупо, учитывая то, что они жили в одном общежитии, где график каждого ученика, был практически таким же, как его собственный. И конечно же, он хотел, чтобы Мидория был счастлив (Шото даже не мог думать о том, как будет выглядеть истинная печаль, истинное отчаяние на лице Мидории, эта мысль заставила бы его сильно страдать). Но он так же хотел, чтобы Яойрозу, или Иида, или Урарака были счастливы. Черт возьми, он даже хотел, чтобы Бакуго был счастлив, если мог. И он, конечно же, очень хорошо помнил, какой была его жизнь, прежде чем он встретил Мидорию, и насколько она улучшилась с тех пор, как они стали друзьями. — Что из этого подходит тебе? — отбросив свои мысли, спросил он. — Ничего, — немедленно ответила она — Я же сказала, что так говорят люди. Так фильмы учат. Реальность намного сложнее, — сказала она, и на мгновение, Шото вспомнил о своей сестре. Яойрозу не стала продолжать, она опустошила чашку с кофе и, пожелав ему спокойной ночи, отправилась спать, оставляя Шото наедине с еще большим количеством вопросов. (Утром он был загнан в угол пугающей улыбкой Ашидо. —Итак, я слышала кое-что интересное прошлой ночью… Шото готов был захлебнуться утренним кофе под пристальным взглядом Киришимы и насмешливой ухмылкой Бакуго.)

***

Когда Мидория приветствовал его на их пятиминутной прогулке в школу, Шото не чувствовал себя иначе. Он все еще смотрел ему в глаза, отвечал тихим тоном, тем же, что и обычно, пристально слушал, как Мидория оживленно описывал свой сумасшедший сон, приснившийся ему этой ночью. — Зомби апокалипсис, Тодороки! И, вроде бы, я катался на велосипеде с бензопилой! После этого они продолжили идти в привычной для Шото тишине (две минуты и тридцать шесть секунд), чтобы он мог все обдумать. Что сделал бы прямо сейчас тот, кто любит Мидорию? Шото посмотрел на своего друга — Мидория стал немного выше и выглядел решительно бодрым, показывая миру свою ослепительную улыбку. Его кудри пружинились на каждом шагу, развевались и выглядели неопрятно симпатичными. Шото замер посреди дороги. На самом деле ему удалось отстать всего на пару шагов, пока Мидория не обернулся, чтобы посмотреть, что делает его друг, и его улыбка дрогнула, когда он заметил, что Шото не завязывает шнурки или что-то в этом роде. — Тодороки? Ты в порядке? — Ах. Да, я просто… я подумал, что что-то забыл в общежитии. Извини, Мидория. Шото догнал его двумя большими шагами и перестал думать о глупых вещах, которые лезли в мозг, пока они не дошли до класса и не преступили к занятиям. Он вдруг понял, что никогда не касался Мидории. Не в случайных ситуациях, как это делали Киришима с Бакуго, никаких похлопываний по плечу или чего-то похожего. Он сражался с Мидорией, и, конечно же, он помогал ему, поддерживал и не один раз, но никаких телесных соприкосновений. Он даже не задумывался об этом прежде; Шото не был человеком, который жаждал физического контакта. Это напомнило бы ему слишком много чего неприятного, вроде приемов Старателя, которые он использовал на Шото во время их тренировок. И Шото не испытывал желания прикоснуться к Урараке, которая использовала прикосновение для активации своей причуды, или к Хагакуре, для которой телесный контакт был способом доказать свое существование, подтверждением того, что она здесь. Шото был совершенно доволен своим физическим одиночеством, но вид волос Мидории, нет, самого Мидории, покрытого утренним светом, заставил его чувствовать то, к чему Шото совершенно не привык. Им овладело странное, почти непреодолимое желание прикоснуться к другому человеку. Он отважился посмотреть на Мидорию краем глаза, рассмотреть слегка загорелую кожу шеи и рук, еле уловимую улыбку, едва заметную со стороны, — Шото знал, что ее легко можно распознать по яркому блеску изумрудных глаз, — но тут же одернул себя и вернулся к листку с задачей.

***

Полночь отсутствовала из-за геройского задания, что, по-видимому, означало, что они могли посвятить остаток дня самим себе. Урарака тут же радостно заявила, что они все должны устроить пикник на поляне перед общежитием. Она взяла Шото, Ииду и Мидорию как сопровождение, и направилась в столовую, чтобы попросить разрешения и немного продуктов для сэндвичей. (Они были почти отвергнуты, но Урарака стала утверждать, что пикник — это идея Бакуго. Насколько бы абсурдной она не была, к тому времени кухонный персонал уже был знаком с гневом Кацуки Бакуго. Это было достаточно весомым аргументом, и они вернулись на поляну с достаточным количеством продуктов на бутерброд для каждого.) Встретившие их на обратном пути Яойрозу и Ашидо все еще смотрели на Шото так, будто они знали самый большой секрет в его жизни, что, собственно, недалеко уходило от правды. Каминари и Джиро уже разложили одеяла под деревьями и успели сходить в общежитие за холодными напитками. Тепло летних вечеров и прохладное дыхание ветра столкнулись с их телами, пронизывая невидимые пальцы в волосы. Шото наслаждался спокойной атмосферой, пока все начинали делать себе бутерброды и болтали обо всех ненужных вещах, звеня бокалами, будто произносили тосты. — Тодороки, — Мидория позвал его совсем неожиданно и поднял свой стакан в воздухе, как бы в знак вопроса. Шото коснулся его в ответ и почувствовал проходящую по телу вспышку огня, когда костяшки их пальцев соприкоснулись. В 5:35 вечера лишь немногие остались на одеялах. Были слышны крики Киришимы, Бакуго и Каминари, дерущихся где-то за деревьями (судя по количеству ругательств, выкрикиваемых в минуту, Бакуго побеждал), Урарака, Тсу и Иида болтали о занятиях на одном из одеял, лежащих полностью под солнцем, Джиро и Яойрозу лежали на спине, закрыв глаза и слушали музыку. Шото так же лежал на спине в тени дерева, положив руки за голову, и наблюдал за отплывающими облаками, а Мидория сидел рядом с ним, прислонившись к стволу дерева, работал в одной из тетрадей. Он был достаточно близко, чтобы коснуться, если немного вытянуть руку вперед. Шото решил закрыть глаза и сосредоточиться на звуке ручки, расчерчивающей бумагу с разной скоростью. Он слушал и слушал, Мидория вздохнул и закрыл блокнот, а потом был просто шелест листьев. Шото позволил себе открыть глаза, когда почувствовал, что Мидория немного сдвинулся. Мидория наблюдал за ним, мягкость его улыбки отражалась в глазах несколько секунд, прежде чем воздух внезапно исчез из легких. Рука Мидории, покрытая полосками шрамов, висела в воздухе над головой Шото. Он отдернул ее сразу же, как понял, насколько смущающим был этот жест, и покраснел. — Ах, прости, Тодороки! Я… я просто хотел проверить, уснул ли ты… — Все в порядке, — вздохнул Шото. Он подумал, не хочет ли Мидория прикоснуться к его волосам. Многие хотели — странность смешанных цветов притягивала их. Мидория вернул руку назад на бедро, и смущение на его щеках стало постепенно угасать. — Какая твоя любимая книга? Мидория улыбнулся. — Почему такой внезапный вопрос? — Мне было интересно еще в прошлый раз. В библиотеке. Мидория посмотрел на небо, размышляя над своим ответом. — Ну, это старая книга, так что не смейся, хорошо? — В старых книгах самые лучшие истории, — сказал Шото и Мидория улыбнулся его одобрению. — Это детективная история. Десять человек одни на острове, и все они начинают умирать один за другим. Они должны понять, кто убивает их, прежде чем все умрут. — Не думаю, что читал ее, — для Шото не было неожиданностью, что Мидории нравились такие книги. Мидория был умен и искал то, что заставляло его думать. — Я мог бы одолжить тебе, если хочешь, — его улыбка была такой же теплой, как и его глаза, когда он смотрел на Шото. Солнце сияло сквозь листья, рисуя звездные узоры на его коже и одежде. Взгляд Шото последовал за этим блеском, стекающим, как капли воды, по предплечьям, к полоскам шрамов, окрашенным в свет и в тень. — Тебе все еще больно? — спросил Шото, прежде чем Мидория смог задать свой собственный вопрос. Его друг улыбнулся. — Тебя это беспокоит, не так ли? — Нет. Они должны быть просто… — …чувствительными, — закончил Мидория за него. — Да. Шото хотел протянуть руку и провести по ним пальцами. Так он и сделал. За несколько миллиметров, прежде чем он действительно коснулся его, Шото посмотрел в глаза Мидории с невысказанным вопросом. Мидория покраснел, но в его взгляде не оказалось ни намека на неловкость, если Шото был все еще в состоянии читать эмоции по лицам. — Да, ты можешь, — выдохнул Мидория, и Шото отвел взгляд, когда положил два пальца на один из шрамов. Это был первый раз, когда он коснулся кого-то, и Шото не почувствовал ни разряд электричества, ни какую-либо другую романтизированную химическую реакцию, описанную в книгах и фильмах. Однако это сделало его дыхание более тяжелым, чем когда-либо прежде, и, когда он начертил невидимую молнию на коже Мидории, его губы растянулись в почти неслышимом вздохе. Шото коснулся его так, как он всегда хотел, не с жалостью и искуплением, но с осторожностью, добротой и вниманием. Через слабое прикосновение он мог почувствовать сердцебиение Мидории, соединяя его со своим. Он перевел пальцы на другую сторону предплечья, где увидел на коже Мидории еще один шрам в виде молнии. Его пальцы следовали по нему и, когда дыхание Мидории застряло в его горле, Шото захотелось поймать его ртом. (Возможно, он мог бы, если бы Серо не появился рядом с ними, вместе с сердитым Бакуго.)

***

Ашидо назвала это вмешательством. Шото назвал это сеансом пытки. Яойрозу пронзительно смотрела на Ашидо, Джиро, Хагакуре и Урараку, а Иида с Киришимой смотрели прямо на него со своих мест на кушетках в разной части комнаты. (Идея была в том, чтобы заставить его снова сесть на пол?) Любопытство танцевало в их глазах и вылезало наружу ужасающими улыбками на лицах. — Итак, сердце самого симпатичного мальчика класса 1А было украдено кем-то? — резко спросила Ашидо, прикладывая одну руку ко лбу, а другую на сердце, будто она актриса, играющая трагическую сцену в дешевой мыльной опере. — Это Момо? — Джиро пялилась на свои руки в поддельной незаинтересованности, но намек на угрозу в ее голосе был слышен как день. — Это не так, — ответил он со вздохом. — Позвольте ему сказать, — буркнул Киришима, и его внимание к любовной жизни Шото было бы очень трогательным, если бы не было настолько смущающим. — Я очень рад за тебя, Тодороки, — произнес Иида, не обращая внимания на слова Киришимы. Шото взглянул на Урараку, которая невинно смотрела на него. Урарака, которая, если он правильно прочитал детали, была тоже влюблена в Мидорию, и Урарака, которой он действительно не хотел причинять вреда. — Неважно, кто это, — сказал он, окончательно определившись, и все глаза в комнате уставились на него, — Я даже не знаю, любовь ли это, — солгал он. — Вот почему мы все здесь, — объявила Хагакуре, вставая на невидимые ноги, — Если вы не знаете, я поняла, что влюблена в Оджиро, когда почувствовала, что он был первым, с кем мне хотелось поговорить, после того, как со мной случалось что-то. Шото был удивлен трезвостью ее ответа, а также искренностью, с которой она говорила о своих чувствах. Шото чувствовал, что он отличается от Мидории; во всяком случае, он никогда не делал ничего за пределом своих сил, и не мог нормально поговорить даже со своими братьями и сестрами, и вообще почти ни с кем, если не считать их странные молчаливые диалоги с Яойрозу. У него никогда бы не хватило смелости сказать о своих чувствах настолько открыто, как Хагакуре, и это было частью того, что делало его Тодороки Шото. Он мог лишь попробовать произнести это в своих мыслях. Меня зовут Тодороки Шото, мне 16 лет, я сын героя номер два, повернутого на мысли о победе над номером один — Старателя, и я влюблен в Мидорию Изуку. Он почувствовал, что его пламя готово выпорхнуть наружу в полную силу и отступил от этих мыслей, все еще продолжая молчать. Он понял, что полностью пропустил некоторые другие ответы, когда поймал обрывки фраз монолога Ииды: — В любом случае, у нас есть много времени, чтобы узнать, что такое любовь! Иида оставил после себя только неловкое молчание. И, когда Джиро, казалось, уже собралась встать и выйти из комнаты, заговорил Киришима. — Я знал, когда захотел сказать это в первый раз, — пары любопытных глаз повернулись к нему. Киришима неловко посмотрел на свои сжатые в кулаки руки, — Однажды я даже почти это произнес. Мы дурачились и шутили, и я почти сказал «Я люблю тебя», — его голос стал на несколько тонов тише, отзываясь меланхолией и мягкостью. Волосы закрывали его глаза и это делало Киришиму почти хрупким. Это устраивает его, подумал Шото, — Я даже не думал об этом. Мои чувства, я имею в виду. Так что я просто встал и ушел, а он продолжил задаваться вопросом, не сделал ли он что-то неправильно, когда я избегал его. Это длилось почти три дня. Я даже не мог сказать ничего, не желая выплеснуть на него это. Вышло бы что-то вроде «Доброе утро, я люблю тебя», «Как ты сдал экзамен? Я люблю тебя», «Идиот, я люблю тебя». Так или иначе, у Шото было ощущение, что все знают, о ком он говорит. — Что ты сделал с этим? — Ничего. Я просто привык к этому, а он никогда не спрашивал, что случилось, поэтому я никогда не говорил ему. Все в порядке! Я в порядке! — добавил он с уже привычной усмешкой. Возможно, он лгал. Опять же, это не было тем, что должно касаться Шото. После того, как Киришима закончил, почти все разошлись по своим делам. Шото тоже собирался уйти из общей комнаты, но кто-то схватил его за запястье. — Тодороки, — это был не вопрос; Урарака назвала его имя почти как требование. Шото подождал, пока в коридоре не останется никого другого и обернулся. — Ты ничего не говорила все это время, — он заметил (как он мог этого не заметить?). Он знал, что лучше не спрашивать ее, в порядке ли все. — Это… это Деку? Тело Шото застыло против его воли, и Урарака с горьким торжеством посмотрела на его лицо. — Откуда ты знаешь? — Ты думаешь, я не знаю каково это, когда он нравится? — ответила она и этого было достаточно. Шото посмотрел на ее руку, все еще держащую его запястье, и попытался успокоить участившееся дыхание. — Да, я догадался. Прости, Урарака. Она отпустила его. — Почему ты извиняешься? Это не было так явно, и я не должна была узнать, потому что это секрет, Тодороки. Ему стало ясно, что Урарака, вероятно, могла читать его — читать людей, как открытые книги. Он почти сказал ей, что не хочет причинить ей боль, а потом внезапно вспомнил далекие слова Бакуго на Спортивном Фестивале « И в каком месте она хрупкая?» — Ты… собираешься что-нибудь делать? — снова заговорила она, избегая его взгляда. — Возможно, нет. Не похоже, что он чувствует то же самое, и я не хочу, чтобы он был смущен рядом со мной. Ее предыдущая печаль превратилась в выражение, похожее на раздражение и недоверие, хотя на ее слишком сладком лице это просто не могло выглядеть так, если она не желала этого всем своим сердцем. — Тогда ты глупее, чем я думала, Тодороки. Неожиданность и стыд заставили его нахмуриться. — Что это должно означать? Урарака, казалось, подбирала правильное выражение, которое не обидело бы его еще сильней. — Для кого-то такого наблюдательного, ты оказался неожиданно близоруким, — поддразнила она с призрачной улыбкой на лице. Она вышла из комнаты, прежде чем он успел ответить, бросая напоследок лишь — Спокойной ночи, Тодороки. — Урарака, подожди! Она остановилась, едва повернув голову в знак признания. — А ты… ты собираешься что-нибудь с этим делать? После этих слов она полностью повернулась, и удивление сделало ее глаза еще круглее. Казалось, она на мгновенье задумалась, прежде чем снова улыбнутся, немного унылой и гораздо более нежной улыбкой. — Я не могу позволить себе сделать что-то подобное. Не имеет значения, примет ли Деку мои чувства или нет, чего он точно не сделает, между прочим. Но, мм… Если я хочу стать настоящим героем, я не могу позволить себе отвлекаться, — Урарака отвернулась — Я… я должна оттолкнуть эти чувства, — она произнесла это так, словно это сожгло ее, с тщательностью и горечью, и, возможно, с оттенком уважения, — Тодороки, все в порядке, если ты не знаешь, как это произошло. Важно то, что ты понимаешь свои чувства. И если тебе когда-нибудь понадобится поговорить об этом… я пойму. Он прошептал спасибо, наблюдая, как она исчезает, как тень, в темном коридоре. И даже если она услышала это, просто не подала виду.

***

Если бы он не вырос, чтобы быть героем, Шото хотел бы стать фотографом. Поэтому он был в восторге, когда в выходной день один из сотрудников школы оставил коробку у его двери, и в ней оказалась полароидная камера. Он открыл маленькое письмо, лежащее в коробке, еще до того, как коснулся камеры. В нем была завернута фотография Фуюми и ее жениха перед симпатичным, маленьким домом. Его сестра, казалось, смеялась, а будущий шурин застенчиво улыбался. В его глазах, они были воплощением счастливой пары, из всех, кого он когда-либо видел, не считая кино. Фуюми впервые начала встречаться с Аки ради акта мятежа против Старателя, который хотел, чтобы она вышла замуж за сына другого героя («С действительно сильной причудой, » — говорил Старатель, и в течении следующих двух месяцев Фуюми делала ему назло еще усерднее.) Но они быстро влюбились друг в друга, и Старатель просто перестал обращать на нее внимание. Шото убрал фотографию и взял в руки письмо. Милый Шото, Я нашла это, упаковывая вещи дома. Мне это не пригодится, поэтому я подумала, что она должна принадлежать тебе. Там есть пленка. Используй ее с умом! Не забывай иногда приходить к нам в гости, ты очень нравишься Аки. Фуюми. Он заметил post scriptum, уже тогда, когда набирал СМС с благодарностью. (P.S: у тебя есть десять месяцев, чтобы найти пару для свадьбы.) Когда он увидел в коробке именное приглашение, он задался вопросом, что бы сказал Старатель, если бы Шото появился с Мидорией на свадьбе своей сестры. Шото было бы весело. Мидория, вероятно, счел бы эту идею ужасной. Он достал маленькую камеру из коробки, и, конечно же, две пачки пленки лежали прямо под ней. Его сестра, по-видимому, отчистила камеру, как могла, прежде чем отправить ее ему, потому что на ней не было ни одного заметного пятна пыли. Шото открыл пачку пленки и попытался вспомнить, как Фуюми пополняла камеру, когда они были моложе. Он осторожно сдвинул выключатель сбоку и отверстие для бумаги открылось. Так же, у этой старой камеры остались две запасные батареи, и Шото думал, где можно проверить ее, уже выходя из комнаты. Шото направился к кухне, где некоторые из мальчиков завтракали. Он наполовину скрылся в дверном проеме и пристально наблюдал, как он привык. Токоями, Шоджи и Оджиро весело болтали, и когда Шоджи пошутил, а Оджиро рассмеялся вслух, затвор камеры Шото захлопнулся, заполнив комнату искусственным светом. Трое мальчиков посмотрели на него, удивленные и, может быть, немного раздраженные, пока не увидели, как белая бумажка вышла из камеры надежно в руку Шото. Все их чувства растворились в интересе. — Что это за камера, Тодороки? — спросил Токоями. — Это полароидная камера, — ответил он с гордостью, глядя на проявляющуюся картинку. — О, я знаю о них! — Сказал Оджиро — Фото выходит сразу и через тридцать секунд проявляется. — Можем ли мы посмотреть? — Спросил Шоджи. Тодороки направился к кухонному островку, и увидел, как в их глазах мелькнуло удивление, когда цвета преобразились в фото. Картинка была немного не в центре, но Шото гордился этим, все-таки он заснял смех Оджиро, как и хотел. — Это потрясающе! — воскликнул Оджиро — Можем ли мы сохранить его? У Шото не хватило бы духу сказать нет. Новость о камере разлетелась быстро, и вскоре все в общежитии приставали к нему с просьбой сфотографировать их. Джиро удалось получить снимок наедине с Яойрозу, где она обняла ее за талию и стояла с покрасневшими щеками, Шото смеялся, пока фото проявлялось. Аояма пытался сфотографировать каждую мелочь, тратя на это действительно много времени, а Киришима принудил Бакуго к групповому фото с Каминари и Серо, укрощая его шепотом на ухо. Даже Иида согласился на фото с Ураракой и Мидорией, после того как потратил двадцать минут, чтобы принудить их к групповым занятиям («В воскресенье?! Я этого не допущу!» — сказала Урарака. «Ебнутый Деку» — фыркнул Бакуго). Шото должен был вернуться в свою комнату, чтобы взять вторую пачку пленки, первая быстро заканчивалась, хотя не все еще получили фото в качестве сувенира на память, а в устройстве осталось всего на два снимка. Так много мелких деталей, подумал Шото, но опять же, счастливые лица всех одноклассников грели ему душу. Мидория снова исчез, заметил он, и решил оставить друзей, чтобы найти его. Он обнаружил Мидорию в одной из комнат общего пользования, пребывающего в одиночестве. Он сидел на полу, прислонившись к дивану, обняв руками колени. Шото инстинктивно поднял камеру к глазам, но затем передумал и посмотрел на Мидорию без объектива. Детская наивность, которую он носил на лице при поступлении в ЮЭЙ, почти растворилась, оставляя характерные черты зрелости — более тонкое лицо, более высеченная челюсть, более глубокий взгляд. Шото нашел его красивым там, где видел милым раньше, и его огненная сторона отозвалась легкой дрожью. Взгляд Мидории тянулся к одной из его рук, где шрамы сплетались, как любовники, и Шото видел, как его веснушки утонули в слабом цвете. Он вошел в комнату, как кошка, но Мидория все равно его услышал, в его взгляде и его улыбке не было удивления, словно тихий голос сказал ему о прибытии Шото и заставил его ждать. — Ты в порядке? — Спросил Шото. — Да. Я просто… хотел побыть один. — О, — он отогнал разочарование в голосе — Ты хочешь, чтобы я ушел? Мидория фыркнул в знак неодобрения. — Ты можешь остаться, — сказал он, и если бы Шото не знал его достаточно хорошо, то счел бы это просьбой. Шото сел рядом с ним и позволил Мидории подумать какое-то время, решив считать веснушки на его лице. Он дошел до двадцати трех, когда Мидория снова заговорил. — Тебя нет ни на одном снимке, верно? Он посмеялся. — Это своего рода результат, да? Мидория посмотрел ему в глаза серьезно и открыто. — Хочешь попробовать? Например, совместный снимок или что-то в этом роде. Со мной? «Все, что ты хочешь», хотелось закричать Шото, но он решил ответить легким кивком. Они должны были подойти поближе и повернуть камеру. Обе руки изо всех сил старались найти равновесие, и они почти позволили полароиду упасть на пол пару раз, прежде чем нашли способ сделать снимок. Волосы Мидории щекотали лицо Шото, и он чувствовал слабый запах свежести и лимонного шампуня. — Ты уверен, что не хочешь попросить кого-нибудь? — удивленно спросил Шото. — Все будет хорошо, — отмахнулся Мидория — Улыбнись, Тодороки. Его друг досчитал до трех и затвор щелкнул. — Я думаю, я буду слеп в течение следующих трех лет, — рассмеялся Мидория, держа камеру в руках, а Шото терпеливо ждал, пока картинка начнет проявляться, — Разве ты не должен трясти его? — Заблуждение, — отозвался Шото — Это совсем не ускоряет проявление. Мидория вернулся к камере в своих руках, и оттенки начали рисовать маленький белый квадрат. Фото было сделано крупным планом и руку Шото можно было увидеть в кадре, но кроме этого, снимок получился довольно приятным. Темно-зеленые волосы Мидории казались почти черными из-за контраста, в то время как красные волосы Шото вспыхивали на левой стороне его лица, едва спутываясь с волосами Мидории. Улыбка его друга была ослепительной, глаза сузились от радости, веснушки исчезли. Шото знал, что его собственное лицо излучает счастье, смотря на слабую, но чуть больше, чем обычно, улыбку. — Посмотри, — он передал Мидории снимок, и тот не говорил ни слова почти минуту. — Могу ли я оставить его? — спросил Мидория, все еще смотря на радостного Шото на снимке. — Конечно. Мидория перевел взгляд на него и снова вернулся к полароиду, и Шото бессознательно скопировал чужое движение. — Тодороки. — Да? — Смейся. Запрос был настолько диковинным, что Шото рассмеялся на месте, закрыв глаза, а через секунду обхватил себя руками, пытаясь сдержать дрожь в плечах. Он нашел в себе силы, чтобы посмотреть на Мидорию. Свет заполнил комнату. — О, боже мой, — смущенно произнес Шото, наблюдая, как злобная-злобная улыбка Мидории разрезала его лицо — Ты не просто так это сказал. Его единственным ответом был последний кадр, выпавший из полароида. Пальцы Мидории сразу же схватили снимок, и он положил камеру на пол. — Ой? — он попытался сделать невинное лицо, но вырывающийся смех предал его. — Дай это мне! Мидория отошел на пару дюймов в приступе смелости или провокации. — Ты немного дерьмо, — засмеялся Шото, и бросился к Мидории, который пытался и не смог сбежать, и теперь изо всех сил пытался сохранить снимок в руках и смеялся, смеялся, смеялся. Шото схватил его за запястья и повалил на пол, продолжая попытки отобрать фото. Их смех смешивался друг с другом, пока они не поняли, в какой позе оказались, и неожиданно не замолкли. Шото почти оседлал Мидорию, который теперь неподвижно лежал на полу, смотря ему в глаза. Снимок, ставший ненужным в одну секунду, лежал рядом с его рукой. Рубашка Мидории задралась вверх, открывая живот, и он мог рассмотреть десятки спрятанных веснушек на его прессе и слабый след волосков, ведущий ниже, ниже и ниже. Шото заставил взгляд вернуться наверх, пока не встретился с чужими глазами. Теперь даже его правая сторона казалась слишком теплой для комфортного состояния. Сейчас, когда Мидория лежал под ним, Шото внезапно обнаружил, что не знал о каждой маленькой детали Мидории, которые он привык впитывать памятью с момента их первой встречи. Огромное количество их переполнило его так, что он думал, что может… Шото выпустил его руки из хватки, дав возможность убежать, но Мидория не сдвинулся ни на дюйм. Он продолжал пристально смотреть на него сквозь темные ресницы, затуманенным взглядом, и взгляд Шото упал на слабое покраснение в уголке рта. Мидория облизнул губы, и почувствовал, как слабая хватка чужих рук вновь возвращается к его запястьям, обрывая пути к отступлению. — Изуку… я… — он хотел предупредить, но… — Ты можешь, — сказал Мидория. Сказал Изуку, и все колебания растворились в чужом нечитаемом взгляде. Шото не нужно было ничего спрашивать. Он хотел поцеловать его, как простое признание, как раскрытие его намерений, простое нажатие губ, но руки Изуку вырвались из его хватки, хватая за плечи и волосы, а пальцы Шото коснулись кудрей Изуку. Их губы столкнулись на несколько мгновений и опять разошлись, чтобы соединится в более открытом поцелуе. Шото глотал каждый вздох Изуку, как немое обещание. Руки Изуку соскользнули с его волос на талию, а Шото пропустил язык между приоткрытых губ, и выдох Изуку превратился в полу-стон. На этот раз они немного отдалились, и Шото оторвал свои губы от Изуку, потому что очень хотел на него посмотреть. Он почти поцеловал его снова, когда Иида неожиданно назвал их имена. Они прозвучали по комнате как будильник, и Шото с Изуку дрогнули от оцепенения, оторвались друг от друга, не в силах посмотреть друг другу в глаза. Лицо Изуку утонуло в красном цвете и Шото, вероятно, был не лучше. Он безмолвно схватил камеру и убежал из комнаты, поднимаясь на пятый этаж за несколько секунд.

***

Им нужно было поговорить. Шото это знал, Изуку знал это, все знали это, хотя никто не знал, что случилось. Ну, вероятно, Урарака знала, судя по печальной, понимающей улыбке, которую она бросала каждый раз, когда их глаза встречались. Он и Изуку избегали друг друга уже три дня, и никто не мог предотвратить это. Тем не менее, это не облегчало ситуацию, поскольку Шото не знал, что сказать. Полузабытое чувство страха разрасталось в нем, он боялся, что Изуку не ответит на его слишком сильные чувства, боялся, что он не захочет даже говорить с ним, в конце концов, он боялся, что уже начал называть Мидорию — Изуку в своих мыслях; как будто имел право называть имя, которое не принадлежало ему. Прежде всего, это было лишь боязнью перемен, потому что если посмотреть на ситуацию рационально, Изуку касался его в ответ, Изуку ответил на его поцелуй, черт возьми. (Он знал, но не думал об этом. Старался не думать, хотя мысли просачивались глубоко в его кости через кожу, сжигая каждую ночь, когда он ложился спать. И каждое утро, когда он просыпался, он чувствовал, что его сердце превращается в пепелище.) И это была самая страшная часть всего этого, потому что ничто никогда не вернет их к тем отношениям, что были раньше, потому что никакая дружба никогда не смогла бы объяснить его заявление о зависимости, никогда не смогла бы ослепить их до необходимости, которую они чувствовали друг к другу. Шото смертельно боялся перемен и всех отпечатков, оставленных после них, которые он принес бы для Изуку, для всех одноклассников, для их карьеры. И все же он чувствовал, что жаждет вкуса, который сохранился на кончике языка с тех пор, когда он стоял на поле, уверенный в своем существовании и цели, и Изуку превращал эти суровые чувства в неосязаемые возможности. На самом деле, ничто не изменило Шото так, как это сделал Изуку. В тот вечер он не ожидал, что стучащим в его дверь будет Бакуго. Светловолосый посмотрел на него так, будто само его существование было самым неприятным, с чем ему приходилось сталкиваться, а потом прошел в комнату и, ни сказав ни слова, плюхнулся на чужой футон, будто он принадлежал ему. — В чем, черт возьми, твоя проблема? — выплюнул он, будто не был тем, кто только что нагло вторгся в спальню чужого человека. — Ты не думаешь, что это я должен сказать. Что ты хочешь? — Ваше дерьмо с Деку. — Что из этого? Сердитые красные глаза посмотрели на него со всей злобой. — Исправь это! — Ух ты, — Шото позволил своему голосу истечь сарказмом — Спасибо за прекрасный совет. Вот только попробуй мне объяснить, как, черт возьми, я должен это сделать? — И откуда, блять, я должен это знать? — Ну, у тебя, похоже, есть опыт с Киришимой. Шото знал, что произнесенным словам не стоило покидать рот. Если Бакуго был просто рассержен до этого, то теперь он был в ярости. — Двумордый, не стоит, — предупредил он на удивление трезво. Шото провел рукой по лицу. Это никуда не годилось. — Бакуго, почему ты здесь? Он несколько секунд смотрел на Тодороки, прежде чем ответить. — Меня попросила Урарака. Я не делаю этого ради себя. Вы двое можете сдохнуть в любой канаве, это все, что мне нужно. — … ты и Киришима… — Я, черт возьми, сказал тебе, не так ли… — Как это случилось? — Шото заставил себя звучать громче, чем угрозы Бакуго, и на этот раз он захлопнул рот, все еще сохраняя сердитое выражение лица. Шото благословил всех богов за свою маленькую победу. — Я поцеловал его, — ответил он через некоторое время, как будто взвешивал плюсы и минусы раскрытия этой информации — Однажды, после того, как вы все пришли… вытащить меня. Он осторожно избегал слова «спасать». Шото не поправил его. — Зачем? — Потому что я, черт возьми, хотел, — немедленно ответил он с таким видом, как будто это было самой очевидной вещью в мире, а Шото настолько глуп, что умудрился спросить, — Это было… круто, некоторое время. Мы были круты. Но иногда этот глупый ублюдок воображает вещи, которые я должен ему сказать. Как, например, несколько дней назад. После того, как он снова не заговорил, Шото понял, что настала его очередь. — Я поцеловал Мидорию. — Я здесь не для того, чтобы послушать твою дерьмовую, страдальческую историю, — отрезал Бакуго — Я, черт возьми, сказал тебе, что мне насрать на тебя и этого придурка. — Но ты не мог не переживать за Урараку, — Шото принял молчание Бакуго, как подтверждение — А Урарака грустит потому что… — Потому что Деку. Потому что ты чертовски игнорируешь его. Честно говоря, — добавил он с незаинтересованным взглядом — Тебе повезло, что это был не я, потому что если бы кто-то поцеловал меня, а потом положил на меня хер, он был бы чертовски мертв. Это то, чего заслуживают все дерьмовые трусы. Шото подавил смех, потому что он не мог представить себе мир, в котором он когда-либо охотно поцеловал Кацуки Бакуго. — И все же Киришима по-прежнему жив. — КЛЯНУСЬ БОГОМ, ТЫ… — Теперь ты можешь идти, твоя работа выполнена. — Не выебывайся, указывая мне, что я должен делать, — возразил он, без прежней злобы в словах. Бакуго вышел из комнаты. Когда Шото уже собирался закрыть дверь, он окликнул его. — Тодороки! — Да? — Я знаю, что Деку не способен думать башкой. Это, честно говоря, единственное, что я знаю о нем. Ему нужен человек, способный вдолбить это в него. Стены тряслись, когда он захлопнул дверь, и Шото перевел дыхание, осознавая, что все это время толком не дышал. Он схватил свой телефон. Кому: Урарака — 19:19 Спасибо. От: Урарака — 19:20 Не стоит благодарить меня. Поговори с ним;))) Кому: Урарака — 19:22 Ты в порядке? От: Урарака — 19:22 Как только ты поговоришь с Деку, я буду. Кому: Урарака — 19:23 Я не это имею в виду. От: Урарака — 19:25 Моя точка зрения все еще на месте. Я буду. :) От: Урарака — 19:25 Кроме того, мой прошлый раз не был разовым предложением. Если тебе понадобится это обсудить, я рядом:) Кому: Урарака — 19:26 Я это запомню. Кому: Урарака — 19:28 Тоже самое. Я пойму.

***

Было 9 вечера, когда он стоял перед дверью Изуку. Было 21:01, когда он понял, что все еще не знает, что сказать, но он знал, что если вернется сейчас, то никогда не найдет смелость, чтобы попытаться снова. Когда Шото все же поднял руку, чтобы постучать, дверь открылась. Изуку без особого удивления посмотрел на него, и он не знал, может ли посмотреть Изуку в глаза. — Эй, Тодороки, — легкость в его голосе была явно поддельной, с едва слышимым напряжением. — Э-Эй… Откуда ты знаешь, что я был здесь? Изуку посмеялся над этим. — Токоями написал мне, что ты стоишь перед моей дверью уже целую минуту, — когда Шото обернулся, он увидел тень и услышал звук хлопка двери, отлетевший эхом по коридору. Ну, это было неловко. Шото открыл рот, чтобы начать говорить. — Я собирался посмотреть фильм, — энергично прервал Изуку, глядя на свои памятные статуэтки — Документалка про Всемогущего, — добавил он с фальшивой незаинтересованностью и застенчивостью — Ты… хочешь посмотреть вместе со мной? Это было намного лучше, чем ожидал Шото, поэтому у него не было причин отказываться, хотя он все еще слишком переживал по поводу их прежних дружеских отношений. — Конечно, — ответил он, когда уже вошел в комнату Изуку — О чем он? — Он называется Начало, — по-видимому, это очень сложно было объяснить. Мидория указал на свою кровать, чтобы Шото сел, и он погрузился на мягкий матрац, прислоняясь спиной к стене. Это казалось его единственной изведанной территорией на карте их новых (новых?) отношений. Ему пришло в голову, что Изуку, вероятно, хотел вернуть их к тому, что было раньше, и теперь знакомый пучок страха застыл в его сердце, как якорь. — Тсу дала мне его неделю назад, но я до сих пор не находил времени, чтобы посмотреть, — объяснил Изуку, вставляя USB в ноутбук и нажимая кнопку. Казалось, он думал, стоит ли выключать свет, и решил все же выключить, прежде чем сел ближе к Шото и скрестил ноги. Его колено едва касалось бедра Шото. На экране побежали вступительные титры. Шото уже смотрел фильмы с Изуку раньше, но не вдвоем, и не смел позволить какой-либо части своего тела коснуться его. Даже так, чтобы это выглядело как случайность. Шото сложил руки на животе и попытался сосредоточиться на фильме.

***

— Подожди, что?! — воскликнул Шото, возможно, пятнадцатый раз за вечер, в изумлении и замешательстве — Итак, лимбо было местом, которое он построил? Он почувствовал, как Изуку набросился на его руку, и только теперь понял, что они вернулись к своим обычным позициям — обе спины к стене. Изуку наклонился к нему, касаясь рукой ребер. — Это было бы такой хорошей приманкой для специальных агентов, — его голос постепенно понизился — Как специальные агенты в информационном отделении Токийской организации, они смогут предотвратить появление стольких злодеев, если они могут внедрить в их сознание какую-то одну детерминирующую идею… — Мидория. — Но опять же это может быть опасно для пользователя, что если им не удастся отличить мечты от реальности? Если смотреть на то, что происходит с Коббом, и насколько это полезно для известного злодея в первую очередь… — Мидория. — После всего этого потребовалась бы целая операция, чтобы заставить злодея заснуть и ввести идею в его сознание. Плюс, если операция потерпит неудачу, даже с физической подготовкой, будет сложно выиграть против него в битве. Ориентированная причуда… — Изуку. Изуку уставился на лицо Шото широко и удивленно, и Шото не мог понять, был ли он одной из причин его взгляда. — А-а, прости, Тодороки! Я сделал это снова, не так ли? — Изуку перевел взгляд на экран и затих. — Тебе не нужно извиняться. Это часть тебя. Пожалуйста, никогда не проси прощения за то, кто ты… — Шото хотел добавить «ты тот, кто показал, научил меня этому», но слова остались на кончике языка. Он почувствовал облегчение от вздоха, покинувшего легкие Изуку, и если Изуку хотел уйти, он не сделает это теперь.

***

— Это было потрясающе, — с удивлением сказал Изуку, когда титры прокатились белыми полосками, рассекая черный экран. — Этот фильм теперь в твоем топе? — Шото оказался невероятно потрясен фильмом и его концовкой. Он был таким, что финал невозможно было разгадать. Он оставил Шото вопросы, на которые он никогда не найдет ответа, и Шото привык к привкусу неопределенностей. — Возможно. Я не могу понять некоторые вещи. Я имею в виду, это была его жена, или кто-то другой? О, боже, я должен посмотреть его снова. Шото рассмеялся. — Скажи мне, как соберешься, я не уверен, что понял все, что пытался сказать этот фильм. Изуку подарил ему мягкую улыбку и отвернулся. — Это не похоже на тебя. — Хм? — …не понимать, что люди пытаются сказать. Изуку, казалось, дождался ответа, который так и не появился, поэтому продолжил. — Ты один из самых проницательных людей, которых я знаю. Ну, как в тот раз, когда ты понял, что я не завтракал и дал мне немного еды. — Это было довольно много раз, — Шото улыбнулся. — Или когда ты помог против Убийцы героев. Титры с музыкой исчезли и вскоре комната погрузилась в полную темноту. Изуку переместился и улегся, как мог, с учетом второго человека на односпальной кровати. Потеря тепла потекла через Шото, сырая и чистая, как копирующая бумага. Он бессознательно (сознательно?) скопировал жест Изуку, ложась рядом и прислоняясь к его боку. Теперь, даже в полной темноте, он мог распознать веснушки Изуку на его коже. — Все, что я говорю, — продолжал Изуку безукоризненно, как будто ожидал, что Шото сделает именно то, что он сделал, — Это то, что ты очень наблюдателен. В деталях, в основном. Фигура его друга переместилась, повернулась к нему лицом, чтобы посмотреть на него должным образом, и он оказался ближе, чем предполагалось. Шото, тоже сдвинулся, просто оттянув руку, как бессловесное приглашение, и Изуку пододвинулся, положив голову под другую руку, полу-устроившись на его груди. Шото осмелился обнять Изуку, и почувствовал его дрожащее дыхание и частое биение сердца. — Ты очень хорош в этом, — Изуку медленно поглаживал кончиками пальцев руку Шото, медленно поднимаясь к предплечью, чуть выше к плечу, а затем наполовину прижимаясь к его ключице, пока Шото пытался держать себя в руках изо всех сил. Его собственные движения пугливые и нервные, полностью соответствовали ритму его беспокойной дыхательной лихорадки, последствиями которой было почти горячее дыхание, касающееся волос Изуку, — Это часть того, что делает тебя хорошим героем. Ты должен гордиться этим. — Я… — выдохнул он, чувствуя колыхание огня в легких. — Но поскольку ты так сосредоточен на деталях, ты, как правило, пропускаешь самые важные вещи, — пальцы Изуку тоже, казалось, сжигали холодные шрамы вдоль его горла. Он перебрался к волосам на затылке. — Как что? Рука Шото поддразнивала другую, как зеркало, запутываясь в зеленые завитки, когда рука Изуку плавно перемещалась от кончиков волос к позвонкам и возвращалась обратно, смешивая красный с серебряным. Шото касался его точно так же, чувствуя, что последние кусочки головоломки в его сердце находят нужное пространство. Изуку вздохнул и приподнял голову, лежащую на руке Шото. — Ну, — сказал он с улыбкой, задумчивой и бесконечно нежной, — Тебе трудно заметить, что у кого-то есть чувства к тебе. Их носы соприкоснулись, сокращая дистанцию, и Шото подумал о том, что судьба просто подкидывала ему жизненный опыт, чтобы привести к этому моменту, или же это был просто результат случайной монеты. У него ушло несколько секунд, чтобы принять результат, потому что ничто никогда не казалось ему настолько правильным, как то чувство, что переполняло его сердце сейчас. — Я не знаю, согласен ли я. Никакие бабочки не появлялись, чтобы порхать в животе Шото, когда Изуку закрыл глаза и накрыл его губы своими. Но вздох, который он отпустил, дарил облегчение и спокойствие после бури. И Шото теперь знал, что все его мысли правдивы, и это было лучшее из всех возможных вариантов развития его жизни. Первый поцелуй был медленным, спокойным, полным нежности, которую они не могли показать друг другу в последний раз. Пальцы Изуку вновь зарылись в волосы Шото, вызывая мягкую дрожь, а руки Шото слабо обхватили его за талию. Настолько незаметно, что это больше походило на легкое дыхание, точно такое же, что щекотало полуоткрытые губы Шото. Они отдалились на некоторое время, чувствуя оттенки улыбок на своих лицах, до тех пор, пока длинные ноги Шото не сплелись с ногами Изуку, и они не были глубоко втянуты друг в друга. Второй поцелуй вышел более резким, поскольку руки Шото уже блуждали под чужой рубашкой. Изуку сдерживал стоны и поддавался вперед, позволяя их языкам сплетаться. Шото дышал в унисон и чувствовал, что его тело пылало, как будто он был болен. Он был неизлечимо болен Мидорией Изуку. (Когда Айзава-сэнсэй услышал от Ашидо, что они вместе вышли из комнаты Изуку этим утром, он посадил их под домашний арест и уборку в течение трех выходных подряд. Шото подумал, знает ли он, насколько это решение было непродуктивным. Улыбка, которую он поймал на лице своего учителя, говорила о том, что он все прекрасно понимал.)