h o p e

гуаньлинь перестает задумываться о лекарственных целях пастилок от кашля где-то спустя пару дней, как начинает их грызть – просто жует их по привычке, с хрустом разламывает на зубах. один раз джихун даже испугался этого звука, вздрогнул всем телом, потом рассмеялся, сказал «не подкрадывайся». линь пожал плечами в ответ – он и не хотел нарочно. что угодно хотел, но только не напугать. месяц в тайбэе обещал джихуну быть непростым, всем этим программам по обмену он никогда не доверял, но, к сожалению или к счастью, был лучшим в выпускном классе и особенно выделялся на уроках китайского, поэтому отправили именно его. джихуна, который не расстроился бы, если не покинул пределы сеула ни разу в своей жизни. а теперь возвращаться домой так не хочется. он чувствует себя музейным экспонатом, потому что провожать его пришла почти половина класса, в котором он учился этот месяц – ему они стали друзьями, джихуну так жаль. полвечера он пытался закрыть чемодан, забитый подарками, а сейчас пытается просто запомнить чужие лица. их улыбки, которые рвут ему сердце на части – в тайбэе джихун впервые почувствовал себя каким-то особенным. линь перекатывает за щекой мятный леденец, горло на самом деле жутко саднит; он просто один из тех, кому джихун стал очень дорог, нечего на что-то еще надеяться. этот маленький мальчик, на которого гуаньлинь привык смотреть сверху вниз, со своими теплыми ладонями и смешным акцентом, в яркой полосатой поло с отглаженным воротничком и в окружении людей, которые, кажется, мечтают о том, чтобы линь умер. потому что когда работники аэропорта просят джихуна поторапливаться, и он на прощание всех обнимает, то гуаньлинь остается последним, а остальные странно посмеиваются. он бы с радостью и не трогал джихуна вообще, потому что так легче отпускать – когда не держал ни разу. месяц глазений издалека, неделя – вблизи. лицо посерьезнее сделать как будто тебе все равно, и, когда джихун привстает на цыпочки, чтобы положить свои ладони высоченному линю на плечи, младший все еще держит марку, боязливо похлопывая парня по спине. друзья рядом смеются, называют неловким, а линь на мгновение прикрывает глаза, потому что джихун пахнет так приятно и вкусно, что сладость на языке пробивается через мяту. он знает: в нем есть силы, чтобы переломать джихуну ребра, привязать к себе навечно, не отпустить никогда, но. тот, убирая руки, гуаньлиня по предплечьям почти гладит ласково, задерживая пальцы на локте. не отдавая себе отчета совершенно о том, что делает, потому что для джихуна быть таким вполне обыкновенно. обо все эти мелочи линь и разбил себе остатки самообладания. одноклассники гиенят над ухом, а джихун говорит: «улыбнись». линь подвисает, потому что глаза в глаза – как ты можешь себе это позволить? у него вся шея горит, потому что дыхание джихуна там было секунду назад, горячее, тихое. линь замирает каменным изваянием, когда тот привстает снова и утыкается губами ему в щеку. короткое касание под визг девчонок рядом; у гуаньлиня мята хрустит на зубах, и надежда отказывается умирать даже последней. а потом его разрывает смущенным смехом. тянет ладонь к лицу, чтобы скрыть дебильную белозубую улыбку, потому что волнение какое-то разливается, выходит волнами из берегов, и джихун стоит весь довольный собой, наблюдая за тем, как у парня краснеют уши. он вчера скидывал одноклассникам из сеула ссылку на линевский инстаграм – все поголовно загалдели о том, какой же он красивый. джихун спорить не стал, но тайну главную решительно настроен увезти с собой домой: самый красивый гуаньлинь – это тот, что улыбается искренне. (влюбленно.) желательно – ему, но джихуну не жалко, что все вокруг смотрят на это чудо. линь ненавидит толпы людей, ни за что не пошел бы сюда без компании. улетающих просят пройти скорее регистрацию, и джихун машет еще минут пять, стоя с паспортом в зубах. конец. линь отворачивается первым, его губы все еще хранят улыбку, но грустно, так грустно, блин, черт. первая влюбленность должна быть не такой, но он радуется тихо, что она окрашена светом, потому что пускай и короткая, несчастливая, но настоящая. осталась горящим касанием на щеке и сладкой тоской на сердце. одна из одноклассниц линя, шагающая рядом, признается, что безумно в джихуна влюблена, и линь смеется себе под нос, пожимая плечами. говорит: «неудивительно». он ведь его поцеловал, гуаньлиня, а не кого-то еще? может, это все не просто так – играть с бездумной надеждой приятно, словно запускать ладони в ванную с прозрачным бисером. вокруг людей долбанная тысяча, туда-сюда бегут, спешат, а у линя сломалась жизнь в ту секунду, когда он вертел на языке мятную таблетку и то, что не мог сказать. какое другим дело до чужих смертей, пока за окном стандартные рейсы разрывают небо. он с друзьями таскается по аэропорту еще долго, они никуда не торопятся, самолет у джихуна, наверное, даже не поднялся в небо. слабость в теле, тяжесть на пробитой насквозь душе – линю уже не весело, ему хочется сбежать, остаться наедине с собой и тем, что джихун, бестолковый джихун, там породил ненароком. толпа вокруг давит и гудит, столько голосов и все ни о чем, в ушах у гуаньлиня только джихуново «улыбнись» и резкий хруст леденца – одного из сотни, что он съел за последнюю неделю. все проходит, тем более безответная грусть. линь вертит головой по сторонам, потому что рядом уже нет друзей, только бешеный поток чужаков, которым плевать на то, что он умирает. они не знают джихуна, не грелись в его объятиях, не слышали его голоса, не влюблялись в него так глупо. в него, который улетит и никогда не узнает, поэтому никогда не вернется. можно общаться онлайн, но там ни запахов, ни взглядов, ни нежности испуганной на губах обрывками проглоченных слов. у гуаньлиня обязательно будет еще не одно светлое чувство. надейся. глотку стягивает раздирающей болью словно ошейником, шипами повернутым внутрь. простуда, простуда, простуда – надейся. линь теряет из виду своих друзей, его толкает в плечо кто-то такой же высокий, как он сам, и спешащий с чемоданом по своим делам. людской поток обтекает его словно вода, бушующая, штормовая, готовая снести все на своем пути, но гуаньлинь – маяк в буре. не сдвинуть с места. кашель рвется из груди, на языке привычный до боли вкус свежей перечной мяты; если повернуть голову влево – там панорамное окно с тоскливым серым небом и самолетом, взмывающим в небеса. линь тонет в шуме, в грохоте собственного горла, прикрывает рот ладонью, почему так больно. в руке лиловые цветы, крохотные, маленькие, падают на пол сквозь дрожащие пальцы. так дохнет надежда – мята цветет.