Вспоминая нас

/от лица Шуры/

Мне - 16, тебе - 14.

Нервно докуривая сигарету, нервно кошусь через правое плечо: мне совершенно не нужно, чтобы меня застукали за подобным занятием в разгар учебного дня, особенно, когда прогуливаешь уроки. Стряхивая пепел, обжигаю пальцы и, матеря весь мир, выкидываю бычок в близлежащие кусты. И тут, словно гром среди ясного неба: из тех самых кустов – два любопытных глаза и шипение с приставленным к губам указательным пальцем. - Ты кто и что тут делаешь? – повелительным тоном заставляю мальчика, худенького, с всклокоченными волосами, вылезти на свет божий: краска заливает его лицо, делая уши пунцовыми. Смотрю на него в упор, а он косится исподлобья, переминаясь с ноги на ногу: - Да я… Ты не расскажешь? Просто алгебра... Вероятно, я в самом деле внушаю ужас: длинные волосы, огромных размеров кожаная куртка, мешковатые штаны, кофр с гитарой за плечом – я выгляжу не на свой возраст, мне ясно, что сделай я сейчас резкое движение, он побежит, как от огня. Вместо этого я примирительно говорю: - Не парься, сам прогуливаю. И ты не рассказывай, договорились? – мой низкий тихий голос словно успокаивает мальчика, он встает, подбоченясь, а потом протягивает руку и, смотря в глаза, выдает развязаннее, чем было бы уместно: - Я Егор, я тебя видел в ДК позавчера. Ты круто играешь… - Спасибо. Шура, будем знакомы. Так я впервые с тобой заговорил.

Мне – 18, тебе уже 16.

Стоит промозглый осенний вечер. Ровно год, как я впервые прочел твои стихи, а сегодня ты приплелся ко мне домой, не желая больше быть в суматохе своей квартиры, а в руках у тебя – очередная писанина. Сидим, закинув ноги на стол, ты, затягиваясь, кашляешь. Я внимательно читаю строчку за строчкой, перебирая гитарные струны. Черт возьми, а мне нравится то, как ты мыслишь и что описываешь. Ты нарушаешь безмолвие, смотря куда-то перед собой, туда, где последний свет из окна бликует на гладкой поверхности столешницы, усыпанной листками и пеплом: - Шур, прервись… Не знаю, почему я тебе не говорил раньше… Просто дома сейчас так тяжело. Не могу справиться с собой, срываюсь, а теперь так стыдно… И мама давит, прессует, а знаешь, что бесит больше всего? - Мм? – киваю в твою сторону, не отрываясь от разбора стихов. - Мне уже 16, а она, знаешь, как зовет? Господи… - Ну, как же? – смотрю тебе в глаза, а ты почему-то стушевываешься и пытаешься не пересекаться взглядами. - Она меня зовет… Лёвой. Представляешь? – твой голос странно дрожит. Вероятно, ты ожидаешь смеха в качестве реакции, сарказма или даже чего похуже, но я серьезно говорю: - А мне нравится, - потому что мне нравится это имя на самом деле. Так ты стал Лёвой.

Мне – 23, тебе – 20.

Мутит так, что свет от фонарей, расплываясь в глазах, не дает найти дорогу до дома, а лишь мешает, кружа голову. Ты ведешь меня под руку, нетвердым шагом повторяя мой нетвердый шаг. Алкоголь, играя в крови, вышибает напрочь все мысли. Завтра мне улетать. - Шур, Шшуррик… А, может, передумаешь? Ну ее нахер, оставайся тут, что не так? - Кого ее? Австралью? Неее… Бортник, не дави. Тебе одному что ль тяжело? На этом диалог, начинающийся и повторяющийся уже который раз за этот вечер, вновь обрывается, оставив нас при своем – и ни с чем. Мы шатаемся, а дикий, дурманящий хуже любой текилы запах ночных цветов, что обволакивает нас этой темной глухой тель-авивской ночью, отбирает последние силы. Мне так больно, что хочется рвать и метать, но решение, волевое и, предполагаю, что судьбоносное, - принято. Раз и навсегда. Окончательно. Тогда я становлюсь, как вкопанный, и ты замираешь на месте совсем рядом, едва покачиваясь из стороны в сторону. Я беру тебя за руку и, положив голову на плечо, шепчу в самое ухо: - Лев, я уверен, что все будет хорошо. И ты всегда можешь прилететь следом… Так мы провели последний вечер вместе перед почти семью годами в разлуке. Если бы я только знал тогда, на что обрекаю нас, ах, если бы я только знал…

Мне – 30, тебе едва исполнилось 28.

И вновь холодная ночь, полная ноября, встречает унылый рассвет, в морозном запахе которого есть только одно, что имеет смысл: мы с тобой, наедине, в отрыве от всякого внешнего мира. Мы, запутавшиеся в себе, заплутавшие на пути Жизни, мы – все мы, целиком и полностью, пережившие уже несколько жизней, ставшие мудрее, тверже и приспособленнее к выживанию в этой царящей жестокости; мы сегодня – счастливее, чем никогда прежде. Потому что вместе. Черт бы побрал этот общественный транспорт. Положив голову на руки, ты дремлешь, пока мы ждем поезда, что отвезет нас, казалось бы, в будущее, о котором мы бредили столько лет: наш концерт, только наш, где ревущая толпа, где софиты и прожекторы, что слепят, где громкий рок разгоняет кровь. Где мы с тобой на сцене в унисон. Сидя на станции в полутьме, освещаемые лишь одним-единственным одиноким фонарем, связуемые мыслями – не словами, мы сидим, ожидая опаздывающий состав. Я ненароком любуюсь тобой, засматриваясь на волосы, влажные от дождя. Возможно, завтра наш мир изменится, возможно – нет. Так, спустя день, мы и в самом деле стали немного другими: началась новая, абсолютно новая глава нашей жизни.

Мне - 40, а тебе – 37.

Как много людей вокруг, честно, я даже не знаю всех поименно, хотя – каждый из них – гость сегодня в моем доме. Ты стоишь вдалеке, прислонившись к стене спиной, молча наблюдаешь, как люди, один за другим, подходят ко мне и, пожимая руку, протягивая пакеты с подарками, поздравляют с праздником – да, мне сегодня сорок… Рядом со мной стоит женщина, которую я называл своею женой; женщина, к которой не чувствую ни грамма того, что чувствую к тебе… К тебе, оставшемуся где-то в моей молодости, теперь – также женатого, закрытого. К тебе, с именем которого я иногда просыпаюсь в ночи и, набирая номер, не звоню. Потому что знаю, потому что ты сам попросил... Теряясь в догадках, нужен ли я тебе, я верю последней фразе, после разговора, длившегося, кажется, целую вечность; разговора, оставившего в моей душе шрам, что кровоточит уже не первый год подряд: - Шур, кажется, мы все решили. И нам, на самом деле, пора устраивать собственные жизни: я устал скрывать, устал жить во мраке спален, отельных комнат, в местах, где нас не увидят. Я люблю тебя, хочу, чтобы ты помнил это. Но отныне нам стоит смотреть на вещи с реального ракурса, что позволит жить дальше. Я устал от этого темпа. Я вижу, как больно тебе, но мне – больнее, поверь. Я помню наш последний поцелуй, после чего – лишь стена холода, стена отчуждения. Я больше не чувствую тебя, как чувствовал прежде. А теперь ты стоишь там, вдалеке, а взгляд, испепеляющий, скорее враждебный, чем дружеский, скользит по мне – чувствую кожей, как прожигает он насквозь. Я хочу заглянуть тебе в глаза, прочесть там единственное, что хочу знать на самом деле, но не могу: ты закрываешься каждый раз, когда я предпринимаю хоть самую жалкую попытку воззвать к тебе - к тебе прежнему. Неужели я на самом деле потерял тебя? Моя жена подходит ко мне близко-близко и, обнимая сзади, кладет голову на плечо, шепча на ухо, как восхищается мной и хочет. Сдерживая внезапно накатившую тошноту, в последний раз бросаю взгляд на твой призрачный силуэт: ты уходишь, бесшумно закрывая за собой дверь. Так я, наконец, осознаю, что, потеряв тебя, потерял и себя.

Сегодня мне 48, тебе было бы 46.

А тебя нет. Истерически смеясь, поднимаю голову к небу, лилово разливающемуся угрюмым рассветом этим зябким, дождливым утром. Приникаю к горлышку стекляшки и, обжигая нутро, пью за тебя, смотря в глаза безмолвной фотографии на сером камне. Взгляд, навеки застывший, бесчувственный, но такой родной – ты смотришь с фотографии так укоризненно, так проникновенно, что истерика, заходя на новый круг, мучает меня, а слезы, смешиваясь с ледяными каплями, падающими оземь, переходит в тихие страдания. Измученно опускаюсь на холодную землю, обхватывая ноги руками. А ведь нам так и не удалось поговорить… - Мне так тебя не хватает. – Шепчу, гладя большим пальцем твои волосы, застывшие в кадре так, словно дует легкий нежный ветерок. Сердце сковывает боль, тысячами осколков раня душу и выворачивая наизнанку нутро. - Как же ты мог вот так вот уйти? – Задаюсь вопросом, а в глазах встают одна за другой картины: открытое окно, ветер, надувающий шторы, словно паруса. Мои три шага, один-единственный взгляд вниз, в пропасть двенадцатого этажа.. Твое тело там, внизу… - Ты же обманываешь меня, да? Ты же шутишь? Издеваешься? Я физически ощущаю, что ты где-то рядом. Внушая себе это, я чувствую, как знакомая до боли в грудной клетке рука, невидимая, но теплая и такая реальная, ложится мне на плечо, обнимая и гладя. Твое дыхание запускает волну мурашек по шее. Ты шепчешь ветром, что воет в кронах кладбищенских деревьев: - Я все еще с тобой… Ты можешь прийти ко мне, переступи лишь черту… А я, зная, что черта уже переступлена, киваю, дико и сумасшедшее улыбаясь твоему фантому, призраку, поселившемуся где-то внутри моего тела. Так я точно решил для себя, что буду делать дальше.

Мне было бы 49.