Авада кедавра!

      

"Отойди от моего крестника!"

      Они сражались красиво, они посылали заклинания от всего сердца. Крепкий и дружный Орден Феникса, такие гордые стражи спокойствия и жизни, они появились из-за арки, такие волшебно-белые, грозные, удивительные. Они сражались изо всех сил, отчаянно и чуть безумно, вкладывая душу в яркие лучи, что вылетали из палочек, уничтожая врагов. И вот, наконец, все противники были обезврежены мощными заклятиями.       Все, кроме...       — Авада кедавра! — взревела Беллатриса Лестрейндж, выбрасывая поток смерти в сторону кузена.       С каким-то странным звериным оскалом — то ли улыбкой, то ли выражением гнева и обиды, то ли со всем сразу, Блэк принял удар в грудь, успев лишь прикрыть её рукой, но не отразить проклятье. Сириус посмотрел сперва на Гарри, а потом — на Ремуса. Он смотрел с детским удивлением и разочарованием, смотрел так, как если бы с ним случилось такое, о существовании чего он давно уже знал, но не мог, не хотел и не представлял себе, что подобное может случиться с ним, таким сильным волшебником. Подобное ведь случается с одним из сотни, так каковы шансы, что выбор падёт именно в сторону этого сероглазого брюнета, который столь недавно вновь обрёл семью и свободу?       Шанс был один к ста, и он голосовал против.       Анимаг медленно попятился к арке. Она стояла прямо в центре комнаты смерти и была завешена серой пеленой. Теперь и Блэк, и Ремус, и все члены Ордена вдруг услышали из неё тихий шёпот. Все они увидели смерть родного человека, а Сириус... Умирал сам. Он вдруг ощутил, как его мягко обнимает что-то невесомое, а шёпот уже слышится отовсюду, и сам он будто становится дальше от всего этого - от битвы, от Гарри, от Люпина. Он бросил Лунатику последний взгляд и растворился в белёсой дымке.       Время будто остановилось, а звуки исчезли. Ремус бросился к рванувшемуся вперёд Гарри и обхватил его сзади. Поттер извивался и что-то кричал, но оборотень ничего не слышал. В глазах его леденели слёзы, а лицо застыло в каменном непонимающем выражении. Весь окружающий мир будто растворился, бывший учитель чувствовал, как бьётся в его руках мальчик, и держать его долго он не смог. Вырвавшись, волшебник побежал за черноволосой женщиной, скрывшись из виду.       — Я убила Сириуса Блэка! — слова пожирательницы смерти пробились сквозь оглушающую тишину, разразившись громом в голове шатена. Он так и остался стоять — сгорбившийся, с трясущимися ледяными руками. К нему подбежала Нимфадора, но он отмахнулся от неё, будто от назойливой мухи. Грозный Глаз Грюм тоже собирался подойти, но Люпин вдруг будто обезумел: он направил столбенеющий луч прямо на Аластора, и тому бы пришлось не сладко, если бы он не отразил атаку. Со всех сторон к одному человеку стекались волшебники, и Лунатик понимал, что он поступает неправильно, что ему тридцать семь лет, и он уже слишком взрослый, чтобы вести себя так, будто он мальчишка, впервые лицезревший смерть.       — Акцио! — старый башмак врезался в дрожащую ладонь, перемещая его в другое, абсолютно пустое место, скрывая его от глаз друзей, смывая мужчину из памяти комнаты Смерти.       Люпин очутился в воющей хижине. Здесь всё ещё стояло фортепиано, а рядом на стуле висела давно забытая рубашка Блэка, в углу была кровать, а двери, слетевшие с петель, тихо поскрипывали. Ремусу было откровенно плевать на то, как он глупо и рассерженно выглядел в глазах своих товарищей. Он бросился на постель, поднимая столб серой пыли, и, не открывая глаз, взмахнул палочкой. Клавиши фортепиано послушно заиграли знакомую мелодию. Мужчина уткнулся в подушку лицом и закричал, заглушая тканью вопль отчаяния и боли.       Здесь они впервые поцеловались. Здесь был их первый раз, здесь же они впервые признались друг другу в чувствах, двигаясь в таком безумном, таком отчаянном и страстном порыве. Здесь они оплакивали Джеймса и Лили, здесь его друг обрёл крестника, здесь, ЗДЕСЬ!       И этого больше не будет. Никакое заклинание не вернёт умершего. Тем более, от того проклятья...       "Я убила Сириуса Блэка!"       — Замолчи, пожалуйста, замолчи! — мужчина произнёс это вслух, пытаясь заглушить собственные мысли, воспоминания, чувства.       "Я убила..."       — ЗАТКНИСЬ!       Крик поглотили деревянные стены, и вслед за словом пришла давящая тишина. Не скрипела больше дверь, не играло фортепиано. Не завывал ветер в уголках комнаты. Все звуки будто отбросило волной боли, их словно и не было никогда вовсе. Эта тишина пыталась выказать своё сочувствие... Или доказать, что ничего, что помнит Люпин, — ничего этого, — здесь не происходило?!       И Ремус заплакал. Ему не было стыдно, он не боялся того, как выглядит сейчас. Ему было просто очень плохо. Он кричал, зажимая себе рот кулаком, кусая костяшки в кровь, хлещущую из ран, а огромные слёзы градом катились по его щекам, опадая на кровать, оставляя на белой ткани темнеющие следы. Он сжимал руки так, что ногти впивались в кожу ладоней, отмечая на них чёрно-синие рубцы, которые быстро заполнялись алой жидкостью. Он избивал подушку, а затем стену, окрашивая её в вишнёвый, цепляя занозы. И ни один вопль, переходящий в дикий, леденящий душу вой, не смог облегчить страдания, ослабить боль, остановить это разрывание на части. Его будто резали ножом пополам, но не до конца, а потом брали за разные части тела и резко тянули на себя, заканчивая дело вручную. Его колотило, он бился в слепой агонии, метался из угла в угол, схватившись за голову, выдирая из себя волосы. Оборотень вдруг резко остановился, цепляясь за дерево стен. Его скрутило, затем вырвало, и он вновь заплакал. Словно безумец, он на подкашивающихся ногах бросился к инструменту на колени, схватил чёрную рубашку, исступлённо и беспорядочно целуя её, осыпая слезами, прижал к сердцу.       Внезапно всё исчезло. В одно мгновение вся эта внутренняя буря ушла, но не наружу, а куда-то глубоко внутрь, чтобы потом, наедине, вновь обрести силу и вырваться на свободу.       Люпин встал. Выглядел он жалко: одежда была изорвана, грязна и изрядно помята, воротник сбился вбок, волосы торчали прядями в разные стороны, кое-где клочьями свисая вниз. Руки были окровавленные, синие, сбитые в мясо, на костяшках отставала кожа, а глаза были красные, уставшие, затуманенные, и на щеках виднелись тёмные, почти чёрные полоски от слёз. В дрожащих пальцах мужчина сжимал рубашку.       Вдруг ком в горле увеличился, царапая кожу изнутри, из гортани послышался хрип и клёкот, а лёгкие взорвались последним воплем.       

"СИРИУС!"