Коллекционер

Доктор Найтрей вышагивает сильно, клеймя подошвами кафельный пол. Бог реактивов, повелитель скальпелей, хлороформный мудрец, властелин анестезии, он милует и карает, облеченный властью над человеческими жизнями, как белым своим халатом. Гетерохромная особенность, черта избранника, славит доктора Найтрея воинским сиянием орденов. Желтый-красный, желтый-красный – перемигивается семафорная радужка. Его работа - его королевство, где веют эфирные ветра и густотой сцеженной крови благоухают реки, где приходящие на поклон паломники исцеляются, стоит лишь длинной бледной руке коснуться склоненных голов. Доктор любит свое дело преданной сыновней любовью и не упускает случая это подтвердить. - Доктор Найтрей, вас вызывают в сто пятнадцатую. - Доктор Найтрей, операция через час. - Доктор Найтрей, та ваша пациентка, мисс Юнг, просила вам передать. Она улетает в Нью-Йорк и глубоко сожалеет по поводу того, что не сможет застать вас. Очень благодарила... и вот, бельгийские трюфели и «Совиньон Блан». Доктор Найтрей принимает подарки и благодарность со скромным достоинством истинного врача. Заслужил – знает без ложного тщеславия. А все оттого, что у него весьма щекотливая специфика работы. Доктор Найтрей перевидал за свой век столько девственниц, что их хватило бы на ужин табуну прожорливых драконов, и столько блудниц, что ими можно было бы заселить не один Вавилон. Юные Золушки со взглядом охочей до мужчин Билкис и перезрелые матроны, любовно клеящие на забетонированные пудрой лица маски Джульетты, вспархивают в особое-досмотровое-кресло-доктора-Найтрея с пиететом, что похож на благочестие не больше, чем потасканная девка на школьницу. Доктор щелкает инструментами и улыбается семафорами-глазами: добро пожаловать, леди. Знакомиться будем? Здесь Пенелопа, по ошибке впрявшая свою супружескую верность в погребальный саван, рыдает, расплескивая тушь по кружевному платочку - ах, доктор, что же теперь делать, он утверждал, что здоров, проклятый лжец, а муж возвращается через две недели... - Больше никогда не верьте студентам медицинского колледжа, якобы знающим, как в домашних условиях вылечить у себя триппер, милочка. А пока – пожалуйте на уколы и позвольте волшебной игле поглотить ядовитый нектар цветка любви, что пахнет ароматно, а гниет отвратно. Некоторые цветочки все же лучше не нюхать – это так, на будущее. Там Дездемона, над которой осязаемо повисла угроза в виде петли из ремня благоверного на изящную шейку, а перед этим – пара-тройка сломанных ребер и совсем не соответствующий положению дочери сенатора расквашенный нос, горько сетует на китайскую фармацевтику, растущий живот и трусливого любовника. -Не покупайте бракованный товар, слепленный узкоглазыми на их подпольных фабриках, милочка. И не переживайте – ваш срок еще не приговор. Я избавлю вас от вашего бремени и извлеку все, что бы там у вас ни сидело, слово даю. Или Хтония, которая – вот так дела – умоляет вылечить ее от бесплодия, ползая по полу и стирая свои круглые симпатичные коленки о древний линолеум приемной. -Спокойно, милочка. Современная медицина способна на многое. И вовсе даже не нужно у кого-то что-то там отрубать, дабы оплодотворить желающее этого чрево. Ага. Обойдемся без подобных варварских методов. Он равно привык и к одиноким, никем не тронутым жабам, которых уже ничто не превратит в принцессу, и к прекрасным принцессам, что скрывают под нежной оболочкой склизкую жабью суть, и к смазливеньким красоткам, износившимся от слишком бурной жизни до состояния облысевших велосипедных шин, и к старым плешивым ведьмам, толкающим всем подряд свой эликсир вечной молодости, отчетливо отдающий тухлятинкой. Некоторые и с ним не прочь поделиться, но доктор Найтрей немного аллергик и любые цветы, как и незнакомое пойло, обходит десятой дорогой. - Что вы, что вы, милочка, ну как можно. Врачебная этика, знаете ли... А вот конфеты возьму. Спасибо. Но сейчас он дома, сейчас у него выходной. Звенит, грохочет радиола. Он крутит ручку, и голоса давно отживших певцов и певиц ложатся теплой патокой на душный вечер припозднившегося лета. Доктор Найтрей любит хорошие песни. Он записывает их на пленку и слушает, взгромоздив ноги на журнальный столик и расслабленно прикрыв глаза. В выборе песен он так же придирчив, как в выборе экспонатов для своей коллекции. Есть у доктора одна маленькая слабость - впрочем, вполне даже позволительная. Многие коллекционируют марки или монеты, а доктор Найтрей коллекционирует... Их. Национальность, возраст, социальное положение ничего ему не говорят и не нужны вовсе. Они приходят и уходят десятками жизней, вовлеченных в водоворот больничной суеты. Упархивают пестрыми бабочками обратно к домашним каминам, офисным бетонным коробам, придорожным мотелям, оставляя в истории болезни несколько строк и блеск осыпавшейся пыльцы - в разноцветных глазах доктора Найтрея, который знает, что основа любой, самой безупречной бабочки всего лишь жесткий неприглядный хитин. Но он вычисляет их, стоит разок взглянуть. Они тоже особенные – что-то в них есть, объединяющее на уровне эфемер и космической энергии. Что-то схожее – в повадках, в речи, в движении. Эти бабочки, как и все остальные, летят на один и тот же огонь и одинаково подпаливают крылья, но только их ловит доктор Найтрей, чтобы пришпилить на пенопластовый холст под стекло. Дженни. Дженни, Дженни-оторва, подружка байкеров, которой приветливо кивали фонари у входа в каждый бар. Пять сережек в ухе, кожаные брюки, заклепки на ботинках – спас ли тебя твой рокерский пьяный бог, сохранил ли он тебя, Дженни? «Доктор... понимаете, я в такой ситуации...» Дженни, Дженни-шлюха, раздвигающая ноги перед всяким, кто поддавал на своем «Харлее» по ночной автостраде свыше ста километров в час. Дженни-шлюха, падкая на чернильные наколки и косматые лохмы, на едкую потливую вонь и пивные пары, за хмельным алкогольным дурманом забывающая, что резинки – не единственно то, чем завязывают свои нечесаные волосы ее дружки. «Если я правильно понял, вы хотите сделать аборт, так?» Сигаретный пепел в вазочку на докторском столе, размалеванные губы, раздраженный прищур. «Доктор, ну на кой бес мне ребенок? Вонючие пеленки, сопли, ор... Я свободная женщина без обязательств, мужа и семьи. Как я буду гонять на байке, имея в качестве довеска мелкого слюнявого спиногрыза?» «Разумеется, разумеется. Не волнуйтесь – все сделаем. Вот вам список необходимых анализов. Приходите в четверг, Дженни. Вечерком, как дождь пройдет». В тот четверг был не дождь – гроза, и за пением небесных струн Дженни так и не успела понять, почему доктор Найтрей встречал ее в темной подворотне, ловя лезвием скальпеля водяные блики. «Разумеется, разумеется. Приходите, Дженни. Приходите никогда». Джуд. Джуд-студентка, облупившийся маникюр, туфли-лодочки, улыбка помадным мазком. Кажется, ей было двадцать. Джуд так переживала, что она фригидная деревяшка, и потому парень не звонит уже вторую неделю. «Не расстраивайтесь, Джуд. Он позвонит, я уверен. Жили с ним вдвоем, да? И где же?» Доктор Найтрей заботливо пододвигал к ней стакан с водой и понимающе кивал, слушая исповедь, похожую на множества. «В пригороде, снимали квартиру. Доктор... Он ведь бросит меня? Доктор... пожалуйста... Я этого не хочу». «Таблетки, гормоны, все дела. Пройдете курс – и дальше порога спальни он вас в жизни не отпустит. Не краснейте так, дорогая. Все в порядке». Никогда не ходи через лес к пригородной электричке, Джуд, даже если это самый короткий путь. Салли. Длинные косы, глаза-океаны, белеющий в темноте шелк. Салли тоже обрела свой покой. Это так просто – камень на шею и в путь, навестить морского царя, пусть и в мутном грязном пруду обитают не цари, а пиявки. А не надо было строить доктору свои красивые глазки и названивать каждый божий вечер – исцелил от трихомоноза, так что, женись теперь? «О, женщина, – думает доктор Найтрей. - Солнце, святилище, храм первозданной невинности». «О, женщина, – в высокий бокал струится «Совиньон Блан». - Хищная коварная тварь, манипулирующая мужчиной с помощью своей природы». Доктор Найтрей перевидал всяких. И доктор Найтрей совсем не хочет женщин. Никаких и никогда. Высоких, маленьких, умных, недалеких, рыжих, блондинок, шлюх, непорочных – нет. Ни за что. Доктор Найтрей хочет брата. Вселенский центр, ось мироздания, личное божество. Доктор Найтрей пестует свою порочную страсть с детства и терпел бы до старости, если бы не... Ада. «Доктор, спасибо вам... Вы вылечили меня. У нас с Гилом наконец-то будет ребенок». Зеленоглазая Ада, милая Ада, она так доверчиво взяла его под руку, когда он зашел к ней в палату и предложил выпить чаю в больничном кафетерии. У доктора Найтрея не было ничего, чтобы поймать и удержать свою вселенную. У зеленоглазой Ады было все. Несправедливо. Он держит в ладонях банку с формалином, нежно оглаживая мутные бока подвижными пальцами музыканта. Он ведь и музыкант почти – скальпелем проливает ноты жизни, рождая все новые и новые. Или убивая. - Здравствуй, Ада. Венец моей коллекции, державная корона, лавры победителя. Тебе удобно здесь, Ада? Сам забрал, сам себе же и вручил. Так просто. Повадки, речь, движения? Что за чушь. Забавно, право слово. Золотые волосы, зеленые глаза – единый стержень великого паноптикума. Золотые волосы, зеленые глаза – алая ткань для быка, кровавый звериный флёр. Золотые волосы, зеленые глаза – Ада, первая, и безутешного Гила так сладко было после ее похорон успокаивать, гладя по голове и прижимая к груди. «Не плачь, брат. Там, где она сейчас, ей много лучше». Там, где она сейчас – в банке, как залитый маринадом овощ, ей и не может быть по-другому. Там, где все они – зеленоглазые, златоволосые, бережно собранные, с любовью сохраненные, ей точно не одиноко. Ночь укатывается во вчера, звезды гаснут, а он все сидит, окруженный своими трофеями. Он, Винсент Найтрей, безумный коллекционер девичьих трепетных сердец – коллекционер в наипрямейшем из всех возможных смыслов.