душевная пневмония

У Акааши под ребрами все начинает болеть, стоит только Куроо появится в зале; это довольно сильно мешает играть, да и жить, в целом. Акааши ходит по врачам, но все твердят одно и тоже: здоров. Акааши думает, что сходит с ума, но школьный психолог советует ему думать меньше. Акааши не может думать меньше; его диагноз — Куроо Тетсуро головного мозга. Куроо может и кот, но ластиться на руки не станет. Куроо не видит ничего, кроме волейбола и школьных забот. Акааши видит только Куроо и его подтянутые ноги. Если у Бокуто тридцать семь слабостей, то у Кейджи только одна. И лучше, если бы вместо нее была целая сотня. Куроо шутит, что Акааши интересует больше другая сторона сетки, чем пасовать Котаро. Он настолько прав, что Кейджи даже не говорит ничего в ответ. Он снова пасует, почти не глядя на мяч; Куроо видит режущий взгляд, зацепивший разом шею, грудь и бедра. Он блокирует, отбивая мяч за сетку. Губы растягиваются в эту шельмоватую и почти бесстыжую ухмылку. Нет, дело не в забитом мяче. Куроо знает, как у Акааши ломает пальцы, когда за сеткой стоит он. Воздух заканчивается после четкого тычка в спину. В этом месте ломается позвоночник и слезает кожа. Куроо все еще стоит за сеткой, прямо за спиной Акааши и держит палец возле лопаток. Он держит Акааши на прицеле. Куроо знает, что Кейджи никакая не сова, он — мышь, забитая в угол лапами большого кота. У Акааши под ребрами все болит; и лучше бы эта была обычная пневмония. От нее можно умереть — а эту можно только терпеть и расчесывать грудную клетку до красных полос. Приложите что-нибудь ледяное, а то легкие горят. Хотите, разогрейте на груди Акааши ужин, ну или сожгите ведьму, или самого Кейджи, только сначала заткните детям уши, потому что напоследок он выскажет все, что думает о Куроо и его «я здесь не при чем, ты сам себя сдал, когда облизал взглядом каждый сантиметр моего тела». «А теперь получай под дых, потому что я знаю, что со мной твои правила ничего не стоят». Акааши ложится спать и внутри все успокаивается. Акааши молится, чтобы утро не наступило никогда, чтобы весь мир провалился к чертовой матери, и чтобы Куроо захлебнулся чаем и своими словами. Утро наступает. Мир цел и невредим. Куроо жив. Акааши мысленно проклинает тот день, когда появился на свет. Куроо не смотрит на него, потому что слишком много чести, вот так запросто посмотреть, без надобности. Акааши рад, что Куроо его не видит; от сощуренных по-кошачьи глаз хочется по-волчьи выть и чесать сильнее ребра. Куроо разогревает мышцы на ногах и шорты задираются до неприличия высоко. Пальцы горят, а под ребрами все ноет, рвет и мечется. У Акааши на лице не дернется ни один мускул, потому что любое проявление слабости будет использовано против него в троекратном размере. В угольных глазах может утонуть что угодно, в них даже Бокуто не может отыскать света; Куроо смотрит в них, как в пустоту, и, как бы между прочим, заглядывает чуть глубже, чем хотел бы; полыхающий ад — это то, что видит Куроо — и то, что чувствует Акааши, глядя на Куроо. Воздух заканчивается три минуты назад, когда Куроо зачем-то садится рядом и просто молчит. Он молчит, не потому что нечего сказать, а как-то между прочим, почему бы просто не заткнуться и не посидеть в тишине, ведь твои глаза все равно орут громче, чем любые колонки. Воздух заканчивается три минуты назад, а вместе с ним и все спокойствие Акааши. Куроо не злодей, он даже не против помочь, но как помочь тому, кто смертельно болен? Акааши устало закрывает глаза и утыкается лбом в плечо Куроо. Под ребрами больше ничего не болит. Там выжженная пустыня и огромные скелеты китов. Куроо запускает пальцы в волосы Акааши и лениво целует в висок — это ничего не стоит, просто моральная поддержка утопающему, чтобы тот активнее барахтался. На языке вертится привкус горечи и пепла. Куроо знает, что кроме него Акааши некому спасти. Душевная пневмония неизлечима; нужно просто больному иногда ставить капельницы.