Твои багровые реки...

Вызов. Очередной. Уже девятый или десятый за ночь… Павел уже сбился со счету. Он-хирург. Он привык к такому. Должен был привыкнуть… Вы знаете, что такое быть врачом? Это, наверное, одна из самая сложных профессий. А знаете, что такое быть хирургом? Это просто невозможно. Ты оперируешь с ночи и до утра. Ты надеешься спасти своего пациента, но не всегда у тебя есть время на «мысли». Аварии, катастрофы, сошедшие поезда, террор, вооружённые нападения… Да и, просто, бытовые несчастные случаи. Оперировать приходится все время, думать некогда, нужно спасти всех. Но спасти всех не получается, как бы ты не старался. Это понимает каждый. Но проблема в том, что никогда точно не скажешь, умрёт пациент или выживет. Судьба преподносит сюрпризы в виде аллергии на препараты, отторжения донорских органов, сердечного приступа и ещё кучи всего, что не совместимо с жизнью, даже, казалось бы, довольно «лёгкого пациента». Но все же, как бы все случаи кардинально не различались, в них есть общая часть, определенная церемония — наложение швов. Если пациент погиб, то швы должны быть ровными, аккуратными. Семья должна отправить в последний путь не просто тело, а любимого человека. Поэтому, его тело должно быть похоже не на проект Франкенштейна, а на одного из самых красивых людей. Но, есть случаи и их, слава всем врачам и двигателям науки, большинство, в которых все складывается как никуда лучше. Человек идёт на поправку, и у него не совсем ровные, но более надёжные швы. Как правильно делать швы, все врачи учатся ещё на первых курсах. Конечно, а как иначе? Для каждого случая, подойдёт только свой шов. И у каждого врача есть свой собственный почерк. У кого-то швы филигранно тонкие и частые, как из-под швейной машины, у кого-то, наоборот, швы редкие, но сделаны не менее филигранно и отточенно. Да, они все учатся одинаковым швам, но каждый из хирургов, в душе художник и творец. Страшнее всего, когда твой пациент — художник. Маленький художник, рисующий лезвием на своей коже. Педиатрия. Вот мы и дошли до неё. Именно по этому направлению и специализируется Павел. Когда он выбирал эту профессию, то считал, что сорвал Джек-пот. Ну и правда, нянчишься с детьми, да и все. И он наивно в это верил. Он всегда считал, что педиатры — самые милые люди, и в них нет ни капли закалки. Они слабые. Так считал он. Смешно, правда? Те люди, которые заботятся о здоровье крошечных существ — слабые. Как же ты был неправ, Паша. Они самые сильные. Сильнее их никого нет. А знаете почему? Потому что многие из детей умирают. Да, вот так, на операционном столе или в палате реанимации… Не важно. И, к сожалению, поделать с этим ничего нельзя. У каждого свой особый случай. Кто-то попадает в аварию, умирает из-за слабого иммунитета, от банальной потери крови или вовремя не оказанной помощи. Это, действительно, страшно, потому что этого ребенка, что лежит без дыхания и сердцебиения на столе, не было жизни. Он не узнал, что такое любовь, мечта, разочарование, счастье… Он не знал, что такое дружба, не увидел всех чудес света, не посмотрел мир. Он не выбрал профессию, и не занимался любимым делом всю жизнь. Это страшно. Очень страшно и очень больно терять таких пациентов. Самое страшное в детской хирургии, когда ребёнок сам доводит себя до смерти. Это не обязательно суицид, это может быть и психические расстройством, но факт остаётся фактом. Когда ребёнок играет с жизнью, как с игрушкой, повлиять на его сознание почти невозможно. Такие дети редко поддаются лечению… Но им стараются помочь… Однако, у нашего молодого хирурга есть особый пациент —Антон Шастун. Паша познакомился с этим мальчиком, когда тому было 12 лет. Когда тот порезал себя в первый раз. У мальчика умерла мать, и другого выхода, как вскрыть себе вены, он не нашел. Тогда помог разговор с психологом. Это был первый раз, и Павел надеялся, что и последний. Почти через год у парня сливается отец. Второй порез, и снова вены. И снова бессонная ночь за операционным столом, чтобы правильно спаять хрупкие венки и наложить все швы. А потом ещё неделя восстановления у психиатра. Лишившись обоих родителей, его отправляют в детский дом. Первая ссора с приемными родителями и младшим сводным братом, снова приводит к порезам. Только он не вскрывает вены, как до этого. Многочисленные глубокие горизонтальные порезы на руках и… На ключице — вот, чем мальчик занялся в этот раз. Клиника, обработка ран и снова детдом. Во второй раз его усыновляет психиатр — Александр Васильевич Тихонов, тот самый который лечил его. На полтора года, Антон, действительно, перестаёт издеваться над своим телом, лишь изредка вспоминая те трагические события, что заставляли его делать такие необдуманные поступки. Но третья смерть на счету столь юного создания, заставляет взяться за лезвие вновь. А потом, снова детдом. А парню уже шестнадцать лет. Именно в этом возрасте он понимает, что ему хочется делать порезы. Хотя, нет, не так. Он любит это, он ловит кайф от этого. Ему нравится, как течёт кровь по его тонким запястьям, а потом вырисовывает неровные дорожки на ладони, после чего падает на пол, превращаясь в причудливый узор. Это уже зависимость и… Он не против этого.

***

— Светловолосый юноша, на вид лет девятнадцать, не знаю, у него кровь везде, он говорил, что все нормально, но крови слишком много, приезжайте быстрее—парень по ту сторону, произносит каждое слово чётко и понятно, пытаясь не впадать в истерику, но под конец его голос все же немного дрожит. —А кто вы, и где вы? —произносит врач. —Арсений Попов, двадцать лет, мы на крыше дома Космонавтов, двадцать. Пожалуйста, быстрее, он так умрёт. Павел сбрасывает звонок и, быстро собрав бригаду, отправляется по указанному адресу.

***

15 минут назад на той самой крыше —Блять, да я лучше бы пидором был, как Серый. Ну почему все, кто меня окружают, так ко мне относятся. Почему вокруг от меня одни мрази? Сука, блять, как же я заебался. Как вообще можно трахаться с одним, орать о своей любви другому, а встречаться с третьим? И это, блять, нахуй, всего-то в семнадцать лет! Как, сука, можно быть такой продажной швалью? Вот, что кричал, словно на весь город, молодой человек, только что расставшийся с девушкой. Через несколько секунд, достав из внутреннего карман уже испачканное кровью лезвие, Шастун делает первый надрез на ключице. Спустя ещё минуту, порез на том же месте. Закатав правый рукав, зеленоглазый парень делает порез на руке. Пару секунд — и порез готов. Десять секунд — и кровь течет уже по его пальцам. Несколько минут, и он мог бы быть мёртв. Парень сильно надавливает на лезвие, проводя им между предыдущим порезом и веной, и, видимо, не рассчитав силу, вскрикивает от боли. Кажется, это уже переходит из «нравится» в: «Пиздец, я кажется забыл, как правильно резаться, и сейчас могу сдохнуть на крыше какой-то очередной заброшки, ну, а впрочем, мне похуй». Поэтому, следующим действием парня становится не перевязка места пореза, а нанесение абсолютно симметричного пореза на другой руке. И снова лёгкий вскрик. Да, он успел отвыкнуть от такого. Полгода уже прошло — срок немаленький. Хотя, сейчас ему было настолько плевать на эту жизнь, что ещё два пореза не сильно изменят его внешний вид. У него раны буквально везде, поэтому он и носит длинные рукава, длинные джинсы, и почти никогда не надевает футболки. Откуда у него все эти вещи? Его, просто, взяла к себе пара иностранцев — геев. А ему, собственно, плевать на их ориентацию. Хотя, из всех, у кого он находился и жил, они действительно его любили. И даже из-за них, он уже не хотел умирать в обычный день, но сегодня был повод — его бросил человек, которого он любил. Снова вернувшись к этой теме, парень сделал ещё три надреза на молочной коже, не смотря на то, что стоял в маленькой лужице собственной крови. «Охуенно. Вот так я и подохну, и даже никто ничего не скажет обо мне «—это была последняя мысль Антона, перед тем, как он упал, успев заметить лишь какой-то чёрный силуэт, приближающийся к нему.