Линии на запястьях

У Астрид светлые, неровно обрезанные волосы и большие, широко распахнутые глаза с каймой ресниц, словно снежинки. Она хрупкая, как подросток, ей и семнадцати-то не дашь, но прямая темная линия на запястье выглядит покрасноречивее всего остального. Грэм смотрит на неё и лихорадочно думает о том, что же ей сказать и как оправдаться, как же, черт возьми, дать ей понять, что он не может. Что в нем не осталось сил, и её энтузиазма уж точно не хватит на двоих. Он должен ей объяснить, должен показать, но он уже давно разучился что-то объяснять, а показать он может разве что руки, испещренные черными параллельными линиями. Край обрыва манит и гипнотизирует, и Астрид переводит взгляд с затягивающей пустоты на парня. Его глаза — что черные дыры, в которых уже исчезло все мало-мальски нежное и трепетное, из которых вытекло по капле за эти долгие годы абсолютно все человеческое. Осталась только пустота. Астрид несмело кривит губы в улыбке и спрашивает, проклиная себя за то, что опоздала на шестнадцать жизней: — Ты точно уверен? Грэм не отвечает, пробегаясь вместо этого подушечками пальцев по запястью Астрид. Оно все еще болит, и девушка едва морщится, но оно девственно чистое — всего лишь одна черная полоска. Взгляд парня говорит сам за себя. Она даже не знает, о чем говорит. — Хорошо, — девушка поворачивается к обрыву, тщетно пытаясь улыбаться и дальше. Ветер щекочет легкие светлые волосы, и Астрид понимает, что скоро, совсем скоро он окутает её всю, словно мягкое движущееся одеяло, пахнущее свежестью и влагой, — хорошо. Тогда на этот раз я первая.

***

Запястье Астрид нестерпимо болит. Настолько, что она закусывает губу, чтобы прямо в троллейбусе не расплакаться от противной, ноющей боли, обжигающей и разъедающей кожу. В первый раз. Астрид смотрит в окно, фокусируя взгляд на проплывающих мимо домах и деревьях, чувствуя, как она и сама понемногу начинает уплывать куда-то. А то ли еще будет… Астрид сегодня исполняется девятнадцать, но за последний год она совсем не постарела. Об этом свидетельствует узкая черная линия, медленно, но верно появляющаяся на запястье девушки — знак того, что этот год прошел для нее со знаком «минус» — первый из многих. С Астрид такого раньше не случалось, и поэтому она с ума сходит от боли. С каждым годом — по одной линии. Неуклонный отсчет, приближающий к точке невозврата, когда ты либо встречаешь своего истинного, либо… Либо тебе надоедает жить без него. Астрид вдруг становится до жути неприятно смотреть на пейзажи за окном. Она отворачивается, пытаясь безуспешно бороться с тошнотой, сжимает замерзшие пальцы в кулаки. Вечная жизнь — достаточно скучная и холодная штука, когда её разделить-то не с кем. Но Астрид об этом пока не знает, хотя точно уверена, что это так.

***

О вечной жизни все знает Грэм, сидящий через два прохода от Астрид и тоже предпочитающий не смотреть за окно. Он изучил этот пейзаж до мелочей — по этому маршруту он ездит уже черт-знает-сколько-но-точно-очень-много лет. Дело в том, что Грэму сегодня исполняется ровно триста лет. Его руки больше похожи на… он даже не знает, на что похожи его руки, но они изуродованы темными линиями по самое не хочу. Грэм каждый день тратит ровно час на то, чтобы покрыть линии легким кремом, маскирующим темную краску, но он неизменно смазывается, оставляя пятна на одежде. Сейчас место на коже где-то на предплечье болит — Грэм привык к этому и почти не обращает внимания. Грэм едет к обрыву — у него есть четкая цель, к которой он, казалось, шел уже очень долго. И об этой цели он сейчас думает, смакуя каждый миг мучительной, но сладкой боли на коже и под ней. Когда Грэм разменял свои первые сто пятьдесят лет, похоронив внуков своих братьев, он напился так, что желудок уже начал протестовать, а мозг давно отключился. Тогда он, сидя перед зеркалом и разглядывая линии на руках, пообещал себе одну вещь. Еще столько же он не выдержит. Просто с ума сойдет, и этого ему совсем не хочется. Черт подери, он хочет закончить эту жизнь в здравом уме. Он хочет закончить эту жизнь. Поэтому сейчас Грэм едет к обрыву, чтобы сделать то, чего он так сильно жаждет. Чтобы наконец-то освободиться от тягучей, неприятной безнадежности в каждом движении окружающего мира. С каждым вдохом, с каждым словом он понимает, что оно приближает его к концу. И конец кажется ему гораздо более привлекательным, чем начало.

***

Астрид едет до конечной — сегодня ей хочется подумать, потому что в голову лезет откровенная чушь. Девушка поневоле вспоминает истории, которые ей рассказывали родители — к примеру, о человеке, которому исполнилось пятьсот лет. О девушке, которая покончила с собой, когда её сестра с ужасом заметила, что у той появились седые пряди. Астрид начинает мутить. Под рукавами людей, которые входят в троллейбус и выходят из него, мелькают темные линии — у кого-то несколько, у кого-то десятки. Напротив Астрид садится женщина лет тридцати. Она одета в футболку с коротким рукавом, и её запястья абсолютно чисты. Астрид настолько завидует, что руки сами сжимаются в кулаки. Женщина приветливо улыбается. Астрид тошнит. Потому что Астрид хорошо знает о том, что родственная душа у человека бывает только одна, и человек, предназначенный ей, мог умереть сотни лет назад, а мог не родиться до сих пор, и Астрид больше не хочет ждать. Астрид не хочет больше чувствовать время, текущее по ее венам, словно дурная кровь, и не хочет прекращать ощущать прошедшие года. Когда они доезжают до конечной, девушка выскакивает из троллейбуса, потому что боль в руке становится невыносимой. Она корчится, присев на скамейке за остановкой и всхлипывая, и её мутит, и голова раскалывается, и… Говорят, что по кусочку души умирает с каждым годом, но Астрид кажется, что души у неё уже и вовсе не осталось. Она понимает, что найти соулмейта в первый же год практически невозможно, но её страшит сама перспектива того, что этот год — первый из множества, десятков, сотен?.. Астрид, шатаясь, идет чуть дальше — к месту, где она бывала уже не раз. Подойдя к небольшому горному уступу, она садится на скамейку, прижимается к двери стеклянной кабинки лбом и заставляет себя дышать. Вдох-выдох, вдох-выдох, свежий воздух прогоняет тошноту и гасит головную боль, раз-два, три-четыре, дыши, Астрид, потому что тебе нужно, потому что… — Ты в порядке? — абсолютно безразличный голос откуда-то справа. Астрид поднимает голову и наталкивается на взгляд таких же безразличных глаз — серые, практически бесцветные, что немного подтаявший лед. Кроме этих льдинок Астрид практически ничего и не видит, потому что она даже не подозревала, что на свете существует человек с такой ужасной пустотой в глазах. Астрид шмыгает носом и пытается улыбнуться, но получается у неё прямо-таки хуже некуда. Она поднимается, сжимает руки в кулаки и кивает неизвестно кому, но точно не этому парню, который и остановился-то скорее из приличия, чем действительно желая помочь. — Все хорошо, спасибо, — несмело все же улыбается Астрид, — просто… — Первый раз, да? — вдруг резко произносит незнакомый человек с нечеловечески пустыми глазами, подходя ближе и буквально просверливая Астрид насквозь этим взглядом. Астрид как-то отстраненно, периферическим зрением замечает, что парень выглядит усталым, что он бледен, худ и высок. Астрид опускает взгляд на его руки — рукава рубашки надежно скрывают темные татуировки-линии. Почему-то Астрид уверена, что они там есть, и почему-то Астрид даже не сомневается в том, что их гораздо больше, чем у неё. — Да, — Астрид кивает, непонятно зачем обнажая запястье и показывая руку, словно бы так просто он ей не поверит. На фоне темного камня рука кажется такой бледной, что единственная темная линия резко контрастирует с кожей. Парень — кто знает, как его зовут — долго смотрит на её руку, и в какой-то момент Астрид замечает в его глазах что-то очень странное. Жалость.

***

Грэм почему-то не может злиться на эту крохотную девчушку. Обычно он утешает себя гневом, направленным на этих маленьких неопытных букашек, которые ноют из-за двух-трех потерянных лет, когда у него позади их сотни. На этот раз не выходит, потому что девочка (девушкой её назвать у него язык не поворачивается) смотрит на него со слабой вымученной улыбкой, будто бы извиняясь за собственную слабость, а её рука кажется настолько тонкой и бледной, что даже страшно. Грэму девчушку очень жаль, потому что этого света, из которого она соткана, хватит максимум лет на десять. В общем-то, потом она станет медленно, но неуклонно приближаться к состоянию живого трупа, в котором Грэм живет вот уже лет двести. И пора бы уйти, оставив девочку и дав ей шанс поверить в то, что её принц обязательно её найдет, но Грэм почему-то садится рядом и тихо произносит: — В первый раз всегда хуже всего, потому что не знаешь, чего ожидать. Девочка кивает — важно, будто бы знает, о чем он — а затем осторожно спрашивает: — А потом? Вот здесь Грэму точно пора уйти — потому что такие вопросы задавать, вообще-то, не принято, а еще из-за того, что он может рассказать девочке то, что ей не понравится и то, что убьет в ней надежду, то, что заставит её смотреть на него с отвращением и/или жалостью. Но Грэм отвечает, не отводя взгляда от обрыва, с которого собирается спрыгнуть, как только девчушка уйдет по своим делам: — После первой сотни лет прекращаешь что-либо замечать. И тут Грэм понимает, что ошибся, потому что она, эта светлая и испуганная девочка, открывает глаза еще шире, а затем громко и судорожно вздыхает, не отводя от него испуганного взгляда. Потому что это — стандартная реакция, а затем следуют неловкие взгляды (будто бы кто-то виноват в том, что Грэм вынужден жить так долго), глупые вопросы о том, как он вообще до сих пор жив, и это отношение — будто бы он только что сбежал из музея, будто бы… — Мне очень жаль, — тихо и серьезно произносит девочка.

***

— Мне очень жаль, — слова срываются с губ сами по себе, и Астрид вдруг понимает, насколько глупо и грубо это, наверное, звучит, и как много людей говорили этому пустому, горькому, больному насквозь парню такие слова до этого. Астрид даже представить себе не может, и представлять не хочет. Парень переводит на неё взгляд, и Астрид становится не по себе. Астрид хочется убежать. Астрид хочется расплакаться от жалости к нему, от страха за себя, от всего, что так несправедливо управляет этим телом, что давно уже перестало быть человеком. Астрид хочется поднять глаза к небу и закричать что есть силы, спрашивая Бога или Дьявола или кого-то там еще о том, чем так обидел небеса этот парень, раз они взяли и засунули его на сотни лет вперед или назад. Она не делает ничего из этого, потому что взгляд этого парня, имени которого она так и не узнала, снисходителен и грустен, потому что он наверняка знает, что она скажет ему, потому что слышал это уже сотни раз. Потому что в таких случаях слова бессильны. Да и все бессильно, раз уж так, и делать-то особо нечего. Кроме, разве что… Астрид переводит взгляд на обрыв и вдруг все понимает, и это понимание обжигает её холодом. Кроме, разве что, самоубийства. Вот почему он здесь, вот почему он пришел сюда и сейчас никуда не уходит. Потому что он ждет, чтобы ушла она. Потому что ему не нужны свидетели. Насколько же он устал? Можно ли его в этом винить? — Ты же еще можешь дождаться, — шепчет Астрид, во все глаза разглядывая парня, который и не выглядит-то уже человеком. Астрид понимает, что ждать смысла больше нет, что он уже и так ждал слишком-слишком долго, и что лучше бы ему умереть, пока он не сойдет с ума, — надежда есть всегда. — Надежда — мать всех пороков, — тихо произносит парень, глядя прямо в глаза Астрид и улыбаясь очень страшной, очень грустной и очень-очень усталой улыбкой, — не надейся, пожалуйста, так, как это делал я, иначе будешь стоять тут же рано или поздно.

***

Грэм и не помнит уже, когда в последний раз говорил с кем-то так долго. Произносить слова больно, а осознавать их значение — еще больнее, но он это делает, тем самым добивая себя окончательно. Девушка напротив него выглядит раздавленной, и Грэм почти искренне удивлен — с чего бы ей грустить, с чего бы ей отводить глаза, с чего бы его жалеть? Он уже почти забыл о том, какими искренними могут быть люди, не испорченные временем, и не хочет об этом вспоминать. Он уже почти забыл о том, что был таким же. Мог сочувствовать незнакомцам. Мог плакать теплыми, солеными слезами. Потому что девушка напротив плачет, шмыгая носом и пытаясь не смотреть на Грэма. Потому что она судорожно и по-детски вытирает слезы, текущие по щекам. И Грэм, искренне не понимая, зачем и почему, впервые за сотни лет искренне решает что-то сделать. За триста лет кто-то впервые плакал из-за него, и это была незнакомая девушка, имени которой он даже не знает. Грэм мучительно медленно поднимает руку, а затем берет и касается щеки этой непонятной, невозможной девчонки, стирая теплые соленые капли с бледной кожи. Девушка поднимает на Грэма испуганный, изумленный взгляд, и спустя пару секунд Грэм понимает, почему её взгляд наполнен таким чистым удивлением. Потому что он чувствует то же.

***

Внутри Астрид словно бы взрывается фейерверк — что-то жжёт её изнутри, словно расплавленный свинец, заполняющий внутренности. Одновременно и жарко, и холодно, и грустно, и невероятно, непостижимо хорошо — как в рождественское утро или в День Рождения, но только гораздо сильнее. Астрид сгибается пополам — воздух словно бы выкачали из легких. Некстати вспоминается, как мама Астрид рассказывала, что ей было больно, когда она встретила своего мужа — но Астрид почему-то никогда не воспринимала эти слова всерьез. Астрид не знает точно, как определяются родственные души, но что-то ей подсказывает, что это — именно то, что должно происходить. В конце концов, родственные души по легенде раньше были одной душой, пока Бог не разделил её пополам и не разбросал кусочки по миру. А сейчас кто-то всемогущий заново сшивает их вместе — Астрид и этого безымянного, болезненного, пустого человека. А зашивать раны, как известно, очень больно. Судя по лицу парня, ему сейчас еще хуже. Его побелевшие пальцы сжимают руку Астрид, да так, что потом точно появятся синяки, но девушке все равно, потому что она вдруг понимает, насколько же он её ненавидит, насколько же… — Ты… — шепчет парень, глядя на Астрид почти осмысленным взглядом. — Астрид, — пищит девушка, не отрывая от парня испуганных, широко распахнутых глаз. — Я ждал тебя триста лет, Астрид, — выдыхает парень, судорожно сглатывая. Он опускает взгляд на их руки — переплетенные в страхе от того, что происходило еще несколько секунд назад. Самый чистый, самый искренний неосознанный жест доверия — он взял её за руку, впервые за много лет по-настоящему испугавшись. — Больше ждать не придется, — тихо, болезненно улыбается Астрид, — ты ведь не передумал.

***

— Ты ведь не передумал, — Астрид сжимает его руку, и он вдруг понимает, что ей даже ничего объяснять не надо, и оправдываться тоже не стоит — она и сама все понимает. Потому что триста лет — это слишком долго даже для него, и пускай сейчас он нашел её, пускай сейчас она рядом, он — все еще пустая оболочка без эмоций и надежды, и ей уж точно не захочется находиться рядом с манекеном и стареть рядом с ним. — Нет, — Грэм качает головой, и ему очень-очень жаль, но он не хочет даже понимать, чего он сейчас лишает их обоих. Он встает, отпускает руки Астрид и шагает к обрыву. Девушка догоняет его и становится рядом. У Астрид светлые, неровно обрезанные волосы и большие, широко распахнутые глаза с каймой ресниц, словно снежинки. Она хрупкая, как подросток, ей и семнадцати-то не дашь, но прямая темная линия на запястье выглядит покрасноречивее всего остального. Грэм смотрит на неё и лихорадочно думает о том, что же ей сказать и как оправдаться, как же, черт возьми, дать ей понять, что он не может. Что в нем не осталось сил, и её энтузиазма уж точно не хватит на двоих. Он должен ей объяснить, должен показать, но он уже давно разучился что-то объяснять, а показать он может разве что руки, испещренные черными параллельными линиями. Край обрыва манит и гипнотизирует, и Астрид переводит взгляд с затягивающей пустоты на парня. Его глаза — что черные дыры, в которых уже исчезло все мало-мальски нежное и трепетное, из которых вытекло по капле за эти долгие годы абсолютно все человеческое. Осталась только пустота. Астрид несмело кривит губы в улыбке и спрашивает, проклиная себя за то, что опоздала на шестнадцать жизней: — Ты точно уверен? Грэм не отвечает, пробегаясь вместо этого подушечками пальцев по запястью Астрид. Оно все еще болит, и девушка едва морщится, но оно девственно чистое — всего лишь одна черная полоска. Взгляд парня говорит сам за себя. Она даже не знает, о чем говорит. — Хорошо, — девушка поворачивается к обрыву, тщетно пытаясь улыбаться и дальше. Ветер щекочет легкие светлые волосы, и Астрид понимает, что скоро, совсем скоро он окутает её всю, словно мягкое движущееся одеяло, пахнущее свежестью и влагой, — хорошо. Тогда на этот раз я первая. Слова доходят до Грэма долго, но когда доходят, он дергается и поворачивается к Астрид. Нет, нет, нет, он не это имел ввиду, и, несмотря на то, что в нем хорошего осталось совсем немного, всеми силами этого хорошего не хочет, чтобы Астрид умирала из-за него, из-за себя или еще из-за чего-то. — Не смей, — говорит Грэм и удивляется тому, как резко и эмоционально звучит его голос под аккомпанемент свиста ветра. — Ну уж нет, — Астрид, невозможная и непонятная, улыбается Грэму. Она похожа на ребенка, но очень смелого и самую капельку испуганного ребенка. Она сжимает руку Грэма — еще один раз, последний — и ободряюще улыбается, — я не хочу стареть в одиночестве, каждый день себя укоряя. Хотя бы пока мы рядом, хотя бы сейчас, давай сделаем, как надо. — И как же надо? — пальцы Астрид — что ледышки, и Грэму впервые за всю свою жизнь хочется приложить чьи-то руки к губам и согреть их. Это ничего не изменит, и Грэм это прекрасно понимает, однако, что удивительно, от этого желание никуда не уходит, а только становится сильнее. — Вместе или никак, — решительно отвечает Астрид. И Грэм решительно не понимает, какого черта ему пришлось ждать эту невозможную оптимистку триста лет, он решительно не понимает, почему ему вообще есть до неё дело и почему ей есть дело до него. И Грэму так отвратительно и так больно, так грустно, он удивлен и поражен, как не был уже много лет. Но Астрид так уверенно улыбается, так ободряюще сжимает его руку, что ему даже смешно. «Вместе или никак» — она вообще понимает, что это значит для человека, который прожил триста лет? Она вообще понимает, что сейчас говорит? Грэм качает головой, а затем происходит что-то уж совсем невероятное. Сквозь губы Грэма прорывается-пробирается нервный смешок. А затем еще один, и еще, и еще… А затем Грэм начинает хохотать — неудержимо, судорожно, так, как не смеялся уже очень-очень давно. Его смех разносится по пустынным улицам, и немногие прохожие оборачиваются, непроизвольно ежась. — Вместе или никак, — смеясь, снова и снова повторяет он, привыкая, как эти слова звучат и как отражаются эхом в пустоте на месте его сердца. Астрид подходит к Грэму, встает на носочки и вытирает слезы, неудержимо стекающие по его щекам. — Не плачь, — слабо улыбается Астрид, наблюдая, как тает лед в глазах Грэма, — теперь-то все хорошо. И Грэму никогда и ни во что не хотелось бы верить сильнее.