Рortrait

Вы когда-нибудь оставляли некое своё дело незавершённым? Не столь важное, как ежедневная работа, не столь срочное, как отчёт, и даже не столь правильное, как образцовое выполнение домашней работы – всего лишь хобби. Увлечение. Интерес. Вы когда-нибудь оставляли незавершённым то, к чему чувствовали когда-то особую тягу? Я оставлял. Однажды, солнечным летним днём, мне впервые взбрело в голову написать самый настоящий портрет, вместо странных разноцветных мазков по холсту, которые должны были сложиться в городской пейзаж, видимый из окна моей спальни. Именно портрет – чёткие очертания, резкие контуры, вместо плавных переходов всевозможных оттенков серого в уличной картине. Конечно, выехать на природу, избавившись от этой монотонной городской серости, было бы неплохо, но я, как тогдашний ученик самой обычной школы, не имел такой возможности. Рисование отнимало всё моё время, но я старался прилежно учиться, чтобы не расстраивать родителей и не падать в глазах окружающих, становясь обычным мальчишкой, курящим на заднем дворе. Хотя, в общем-то, была и несколько другая причина – моя гордость каждый раз твердила мне не сдаваться, чтобы оставаться тем, кто мог бы составить конкуренцию самому лучшему, по мнению большинства педагогов, ученику по имени Артур Керкленд. Так вот, тем самым жарким днём у меня, скорее всего, случился солнечный удар, ибо я, как последний идиот, осмелился предложить вышеупомянутому вечно хмурому Артуру стать тем, кто удостоиться чести быть запечатлённым на холсте рукой будущего всемирно известного портретиста Франциска Бонфуа, то бишь меня, конечно же. Керкленд посмотрел на меня потрясённо, потом растеряно и затем – скептично. Слегка дрогнули уголки его губ – я всегда привык замечать и улавливать мельчайшие детали, ведь с ними, как я понял впоследствии, оживала любая картина. - С чего это? – с сомненьем в голосе поинтересовался Керкленд и с вызовом посмотрел мне в глаза. Да я и сам не знал, с чего вдруг - Артур был первым, кого мне отчего-то захотелось нарисовать. - Не знаю, - честно признался я по такому случаю и пожал плечами. Он только хмыкнул, что, безусловно, значило его любимое «я так и думал», которое он повторял при любом удобном случае. Если вообще удостаивал окружающих чести что-нибудь сказать. И, тем не менее, уж сам не знаю как – наверное, всё же моё природное обаяние сыграло в этом деле ведущую роль – но путём долгих и утомительных переговоров, которые чуть не переросли в перепалку, мне удалось уговорить Артура, и тем же днём мы были у меня дома. Признаться, выражение лица Керкленда в тот момент, когда я усадил его в кресло, было не совсем вдохновляющим – вернее, совсем не вдохновляющим – но я всё же взял в руки карандаш и принялся чертить первичный набросок, не высказав своего недовольства. Всё-таки, одно его присутствие сейчас в моей комнате значило очень многое. Артур всегда был немного груб по отношению к людям, сторонился шумных компаний и на дух не переносил общительных личностей вроде меня. И во многом именно поэтому мне пришлось смолчать, вместо того, чтобы указать на то, чтобы ему сесть лицом к свету, или убрать руку с подлокотника, или перестать разглядывать комнату, постоянно меняя угол наклона головы… Ох и намучился же я в первый же день нашей с ним совместной работы. Портрет получался совсем не таким, как я хотел. Ясности и чёткости отнюдь не прибавилось – Артур сидел в тени, теперь слегка потупив взгляд и рассматривая собственные брюки, пока я щурился и пытался прорисовать каждую ресничку. К слову, у него ещё тогда была забавная причёска: волосы, торчащие в разные стороны, причём небрежностью здесь и не пахло – они было уложены так специально, ибо наш примерный ученик увлекался неким музыкальным направлением, которое диктовало ему свой определённый стиль. Мне этот стиль не нравился вовсе, а потому я прочертил только некоторые пряди, спадающие на лоб, оставляя оставшуюся часть волос не тронутой в надежде, что вскоре мы решим и этот вопрос. Итак, закончив с верхней частью лица, я приступил к обрисовке острого, чуть вздёрнутого носа, тонкой линии губ и подбородка. Удивительно, отметил я тогда про себя, как в каждой детали внешности этого человека подчёркивалась его необыкновенная горделивость и своеобразность, которая не могла не притягивать взгляды. В старшей школе мне симпатизировали многие, Артуру – все. Но он отвергал их одним только взглядом, от которого вмиг становилось нестерпимо холодно и жарко одновременно. Он был словно неправильным магнитом, притягивающим на расстоянии и отталкивающим, как только кто-то переходил черту его личного пространства. Я всего лишь хотел быть кем-то особенным. Но жизнь развела нас, как только мы окончили общее учебное заведение, и только спустя годы, протрезвев от внезапно накрывшей меня опьяняющей свободы в родной Франции, я понял, что оставил кое-что важное пылиться в одном из ящиков, привезённых с собой. Распаковав его, я нашёл старый сложенный в трубочку холст, бережно перевязанный белой атласной лентой, на котором был запечатлён некий подросток с растрёпанными волосами. Я рассматривал его так, будто обнаружил зарытый у себя же во дворе клад или видел это лицо впервые. Эти глаза, этот безразличный взгляд – всё-таки, Артур умел передавать все свои эмоции молча – эти длинные светлые ресницы, эту неестественно бледную кожу, эти поджатые губы, сложившиеся в тонкую полоску. Я даже невольно усмехнулся тому, что сумел и успел написать именно это лицо и именно это его выражение, настолько обыденное, что, видя его каждый день, вскоре перестаёшь замечать в этом что-то неуловимо особенное. Забывая о чём-то, мы забываем и те ощущения, что когда-то испытывали, а поэтому неожиданное, но всё же приятное напоминание из прошлого всегда погружает нас в состояние некой эйфории. И именно в это мгновение приходит странная грусть и радость одновременно, накатывая поочерёдными волнами, так что устоять перед своими же эмоциями просто не представляется возможным. Я потерял счёт времени, рассматривая свою незаконченную работу и постепенно осознавая, что оставил в прошлом нечто очень важное для себя самого. Теперь, находясь по другую сторону пролива, я вряд ли мог связаться с тем человеком из прошлого, которого оставил много лет назад, соблазнившись заманчивой перспективой развития здесь. Хотя я и не мог знать, остался ли Артур на своей родине, или тоже подался в бега от серости собственного существования, но спустя почти десять лет мы наверняка смогли бы найти друг друга в этом огромном мире. В конце концов, никто не знал, как сложилась его судьба, и он, наверняка, и не догадывался о том, как сложилась моя… Моё имя уже давно перестало быть мои именем – я сократил его до своеобразного псевдонима, которым подписывал свои картины, и так часто употреблял его в повседневной жизни, что даже Гил, один из самых близких моих друзей, стал называть меня не иначе, как просто Франс. На английском это звучало бы, как сама Франция, и мне нравилось такое сравнение, потому что, как заметила однажды Элизабет – девушка и, мне кажется, всё же в скором времени жена вышеупомянутого Гилберта – я представлял собой самого что ни на есть настоящего разгульного француза, неисправимого романтика и вечного холостяка. Она, очевидно, тогда ещё не знала, что немалую часть своей жизни я прожил в Лондоне. Осень накрывала город вечерними прохладными сумерками, когда выставка моих картин в арендованном на один лишь вечер выставочном зале – самом посещаемом – подходила к своему логическому завершению. На втором этаже сего помпезного здания располагалось несколько отличающееся по стилистике кафе – винтовая кованая лестница вела в среднее по своим размерам помещение с приглушённым освещением. Барная стойка слева от лестницы сверкала своей чёрной отполированной поверхностью в свете настенных бра, вдоль соседней стены стояли небольшие диванчики, обитые красным бархатом, перед ними – низкие стеклянные столики, а напротив – полное отсутствие стены. Да-да, всё это – что-то вроде балкончика, выходящего в зал, так что я мог спокойно наблюдать сверху за тем, как посетители рассматривают мои работы, как перешёптываются меж собой, как указывают друг другу на ту или иную картину. - Кхм, - кто-то выразительно кашлянул за моей спиной, и я оторвался от созерцания людей внизу, повернувшись и вертя в руках бокал искристого шампанского. Его сегодня я выпил действительно много, на радостях – впервые работы из-под моей кисти выставляются на всеобщее обозрение, да ещё и в таком месте. Понимать, что ты добился в жизни не только многого, но и, вместе с тем, того, чего больше всего хотел, было приятно вдвойне. Хотя, когда я всё же встретился взглядом с тем человеком, который хотел привлечь моё внимание, то понял, что останавливаться на достигнутом ещё слишком и слишком рано. Артур смотрел на меня всё тем же растерянным взглядом из того самого жаркого дня, когда я впервые решил писать портрет. Керкленд во многом изменился с тех пор – приглаженные волосы, белоснежная рубашка, строгий деловой костюм, туго завязанный галстук… и только взгляд, да, только его глаза – всё такие же. В какой-то момент я даже ощутил, как гулко бьётся моё сердце, отдаваясь этим стуком во всём теле. - Я хотел бы приобрести одну из ваших картин, - тем не менее, собрался он с духом, и теперь я вынужден был убедиться окончательно, что то ледяное безразличие его взгляда всё же оставалось с ним все эти годы, не смягчившись ни капельки. Артур назвал меня так официально, опускаясь до учтивого «вы», и мне, очевидно, ещё более опьяневшему от нахлынувшего внезапного беспокойства, это было почти противно. Впрочем, я всё ещё старался держаться в его присутствии – привычка, выработанная когда-то в юношестве – и, чуть наклоняя голову набок, так что доходящие в своей длине до самых плеч волосы спадали на лицо, неспешно произнёс: - Позвольте, завтра состоится аукцион… - Я знаю, - перебил он меня, и твёрдо продолжил, по-прежнему смотря мне в глаза, - аукционы меня не интересуют. Небольшие стартовые цены, перерастающие в баснословные только потому, что людям хочется опережать друг друга во всём, даже в степени собственной глупости – не для меня. - В таком случае, у меня для вас есть кое-что особенное. И я почти почувствовал, как он на самом деле заинтересован. Мы ехали в такси, сидя на заднем сидении, так близко, что можно было даже коснуться друг друга, но англичанин не отрывал взгляда от постоянно меняющейся картинки за окном, а потому мне приходилось держать себя в руках, что оказалось очень и очень сложным занятием. Ещё труднее, пожалуй, было держать язык за зубами, ведь очень уж о многом мне хотелось его расспросить, о его работе, месте жительства, личной жизни, в конце концов… В общем-то, мне не особо хотелось обжечься о него ещё раз. Хотя я и не помню, чтобы даже тогда - миллиарды секунд тому назад - Керкленд дал мне хоть один повод, чтобы усомниться в его безразличном отношении к моей отнюдь не скромной персоне. Теперь Артур был ещё дальше. На противоположной стороне дивана, на который я усадил его и, невзирая на всё его недовольство, которое он и не пытался скрыть, всучил ему старый завёрнутый холст. Он недоумённо взглянул сначала на него, потом – на меня. Я лишь повертел в руках брелок с ключами от дома и совершенно серьёзно сказал ему: - Разворачивай. Мой голос прозвучал немного хрипловато, и я с трудом узнал его в установившейся звенящей тишине. Впрочем, вскоре за окном начал накрапывать дождь и эта весьма странная тишь покинула мой всегда шумный дом, а я вдруг понял, что окончательно сошёл с ума от такого невероятного, просто невообразимого Артура рядом. Артура, пахнувшего этим чёртовым лондонским дождём. Он следует за мной по пятам, куда бы я ни шёл, что бы я ни делал, что бы я ни говорил и с кем бы ни пытался провести время. Ох. Я бы раскрасил его, словно холст, его почти белую – белоснежную! – кожу, но осознаю это слишком поздно, так что тот самый день, единственный, когда я мог это сделать, уже навсегда утрачен. И Артур упирается руками мне в грудь, когда мне внезапно становится нужно поцеловать его – прямо сейчас, потому что в следующую секунду будет уже слишком поздно – а я не желаю обращать на это внимание. Спишем это на шампанское?.. Мы дышим друг другу в губы, не решаясь сократить миллиметры, а дождь уже льёт во всю, стуча в окна непрерывным нервным стуком, и сердце Артура стучит точно так же. Я уверен. И я знаю, что слишком самонадеян сегодня и, может даже, чуточку эгоистичен, но мне всегда нужно то, чего я хочу, потому что моя душа не успокоится, пока я не запечатаю чью-нибудь в очередную свою работу. Пока не увижу, как полотно оживает с моей подачи и пока не стану Богом для самого себя и тех, кого пишу. Если обойти сейчас мой дом вдоль и поперёк, заглянув в каждый угол и прочесав мастерскую, то даже тогда невозможно будет отыскать ни одной незаконченной картины. Все мои натурщицы и модели остаются со мной, пока я не закончу писать их, потому что не хочу потерять ту нить вдохновения, что ведёт мою руку, орудующую кистью. Я не хочу упустить и забыть, оставить на потом и надумать себе кучу лишних деталей, чтобы приукрасить повседневные реалии жизни… Не хочу забыть. Моё творчество живёт одним единственным днём, перерождаясь каждый день в чью-то новую улыбку или взгляд, который мне непременно хочется запечатлеть. Артур живёт в недописанном портрете уже более десяти лет. И это совершенно точно было бы натуральной несправедливостью – оставить сей факт просто так висеть в разряженном воздухе меж нами. Поэтому я всё же наклоняюсь и решительно целую его, вжимая в спинку дивана, и мне вдруг кажется, что этого недостаточно. Конечно, мистер Керкленд, куда же вы денетесь от меня в такой ненастный вечер? Да ещё и без зонта. А сразу после сего моего решения, как по волшебству, во всём доме почему-то – но очень кстати – отключается свет. В комнате остаёмся только мы и запах краски, смешанный с запахом дождя, который принёс с собой мой англичанин. Я решаю снова писать Артура несколько дней спустя, намеренно начиная новую работу и напрочь забывая о недописанной, потому что как же это всё-таки хорошо – знать, что даже после окончания портрета что-то ещё держит Керкленда рядом с тобой и тебя рядом с ним. Да и, в конце концов, мне ведь больше не вернуть того самого Артура - подростка, увлечённого панк-роком – зато теперь я знаю нового. Артура, которого я никогда больше не отпущу.