Счастливые начала

Сегодня прохладно, и после ужина они решают остаться в гостиной. Свон разжигает камин, они усаживаются на диван. — Реджина, может, расскажешь сегодня о Робине? Голос Свон звучит неуверенно, глаза беспокойно всматриваются в лицо подруги. — К этому разговору надо подготовиться, — задумчиво говорит Реджина. — Так я уже! Лицо Эммы светлеет, она показывает на столик, где стоят не замеченные раньше Реджиной два огромных бокала и хрустальный декантер с рубиновой жидкостью. — Твое вино, которое ты принесла в наш первый вечер! Дышит уже три часа, — довольно рапортует Эмма. — Должно хватить, — кивает Реджина, в который раз удивляясь не пойми откуда взявшемуся пижонству Свон. — Переняла профессорские привычки? — пытается угадать она, наблюдая, как Эмма наливает вино из декантера в пузатые бокалы. — Если бы! — откликается Эмма. — Клайву ничего не надо, кроме пива. — Как у него дела? — вежливо интересуется Реджина. Это практически впервые, когда она спрашивает Свон о муже, и та немного медлит, прежде чем ответить. — Все хорошо. Звонил, как обычно, утром, ну то есть у него-то в это время уже совсем не утро, жаловался на «террибль» французских студентов… Да, и еще ему предложили работу в Йеле, но он отказался. Клайв считает, что Лига Плюща не дает такой академической свободы, какая у него есть в Университете Мэна. Эмма вручает Реджине бокал и садится рядом, по-ребячьи поджимая под себя ноги. — Теперь я понимаю, откуда у Генри такое презрение к Гарварду, — улыбается Реджина, отпивая из бокала. — Ну, кажется, речи Клайва действительно на него повлияли. Ты не сердишься? Я думала, что ты видишь Генри исключительно в Гарварде или Принстоне… — Мы действительно начали рассмотрение с них, а также с Йеля и Дартмута. Но потом Генри заявил, что Стивен Кинг закончил Университет Мэна, и я подумала, ну действительно, почему нет? К тому же там он будет под вашим присмотром, и всего в полутора часах езды от Сторибрука… — Я тоже про это подумала, и, знаешь, если наш сын хочет стать писателем, то Стивен Кинг не самый ужасный пример. — Если ставить себе целью не получить Пулитцеровскую премию, а быть кумиром подростков, то да. — Реджина, зачем быть такой ханжой? — наигранно ужасается Эмма. — Ты ведь сама любишь Стивена Кинга, нет ничего стыдного, чтобы в этом признаться. Реджина отрицательно мотает головой, но чуть заметно улыбается. Они какое-то время молчат и делают по глотку вина. Реджина понимает, что настало время поговорить о ее рухнувшем браке. Несколько минут она собирается с духом, потом начинает: — Ты ведь знаешь, что Робин — моя родственная душа. Реджине кажется, она слышит, как Эмма скрипит зубами, и быстро добавляет: — Я помню, помню, что ты считаешь это наркоманским бредом нанюхавшихся пыльцой фей — кажется, именно так кончился наш последний разговор на эту тему? Эмма виновато улыбается и делает маленький глоток из своего бокала. — И я согласна, что у нас с Робином все получилось быстро — сближение, брак. С родственными душами это часто происходит, потому что люди подходят друг другу идеально, как соседние кусочки паззла. Молчание Свон становится недоуменным, и Реджина отпивает еще вина, после чего крутит в пальцах бокал и решительно продолжает: — И мы с Робином идеально подходили друг другу, но только наполовину. — На какую именно половину? — У… у меня никогда ни до, ни после Робина не было такого потрясающего любовника. Я не стесняюсь, ну знаешь, — она снова крутит бокал, — говорить партнеру о том, что мне нравится в постели, каких действий я от него жду… Они одновременно делают по поспешному глотку из бокалов. — Но с Робином мне даже говорить ничего не приходилось. Он всегда словно чувствовал, как ко мне прикасаться, целовал и ласкал там, где мне особенно приятно, — Реджина умолкает, заметив, что лицо Эммы цветом стало как спелый томат, и немного отворачивается, чтобы не смущать еще сильнее. — Я очень надеялась, что со временем и наше вербальное общение с Робином станет таким же — легким, непринужденным. Знаешь, когда мы выбирались из постели, то словно превращались в двух незнакомцев, которые не понимали и не чувствовали друг друга. К сожалению время шло и ничего не менялось, скорее, становилось хуже из-за не оправдывающихся ожиданий. Робин тоже это видел, и мы пытались открыться друг другу, рассказывали о своем прошлом, ходили на прогулки и устраивали семейные пикники. В какой-то момент я все же убедила себя, что это сработает, и мы решили пожениться. Она решается посмотреть на Эмму, но та как раз встает с дивана. — Налью нам еще. Реджина безропотно протягивает свой бокал и ждет, когда Свон обновит содержимое. — Это не сработало? — осторожно спрашивает Эмма, вернувшись на диван. — Да, Кэп, не сработало… Мы были женаты около года, когда мне приснился до мельчайших деталей реалистичный сон. В нем мы с Робином были мужем и женой и жили в лесу. Робин был Благородным разбойником, а я — травницей. В том сне мы понимали друг друга с полуслова, договаривали фразы друг за другом и вообще были нереально счастливы вдвоем — примерно как твои отвратительные родители… — Это реальность, которая бы наступила, если бы ты вошла в трактир, а не стала Злой Королевой? — Возможно. Нельзя безоговорочно верить снам. И все же я рада, что проснулась до того, как увидела наших с Робином детей — потому что в том сне у нас было двое мальчишек, и я уже слышала их смех за деревьями, когда они возвращались с охоты вместе с Малышом Джоном. Они синхронно выпивают. — После этого все окончательно пошло наперекосяк. Я стала срываться на Робина, устраивала ссоры на ровном месте, словно это помогло бы восстановить утраченное. Увы, мы больше не были половинками друг друга. Робин был тем же, кем раньше, а вот меня сильно изменили неправильно сделанные выборы. Наши тела остались идеальными друг для друга. Но не наши души. Развод оказался единственным выходом. Я благодарна Робину, что он уехал. Слишком тяжело было случайно встречать его. Мы даже пробовали сойтись еще раз после развода, но… это было совсем ужасно, и мы прекратили пытаться, хотя бы ради спокойствия Роланда и Генри. — Тогда, получается, вы и не были, когда встретились, родственными душами в полном смысле слова? Скорее, это следует назвать… «родственные тела»? — Фу, Эмма, звучит омерзительно. Реджина качает головой, в душе благодарная Свон за глупое замечание. Они допивают вино и отставляют бокалы, а потом Эмма легонько хлопает рукой по дивану и говорит: — Иди сюда. Сомневаясь, правильно ли поняла, Реджина придвигается и тут же оказывается в крепких объятиях. Эмма обхватывает ее руками, как что-то драгоценное, и успокаивающе шепчет: — Спасибо, что рассказала мне. И все будет хорошо. Ты не одна. Реджина уступает слабости, опуская голову на плечо Спасителя. Эмма целует ее в макушку, как она сама целовала Генри, пока он не вымахал в нескладного подростка с сорок четвертым размером обуви. Их комфортные объятия затягиваются, и ни одна из женщин не спешит отстраниться. Они стоят на крыльце, поджидая, когда Генри приедет за своей немного нетрезвой матерью, и Эмма неожиданно спрашивает: — Много их было… ну, «после Робина»? Реджина удивленно вскидывает брови и все же отвечает: — Не очень. И это было достаточно разочаровывающе. Помолчав, она вполголоса признается: — Я им всем потом стерла память. Эмма лишь невесело усмехается. «Именно поэтому мне так хорошо с тобой, — думает Реджина. — Снежка, Ариэль и даже Белль осудили бы меня, а Руби посмеялась бы, а потом растрепала всему городу, и только Свон принимает меня любой, и ведет себя так, словно я дорога ей — любая, хороша я или плоха». Они договариваются поужинать на днях вместе с Генри, который, кстати, уже подъезжает к дому на своем «опеле», приобретенном после длительных споров прошлой осенью; на прощание Реджина целует Свон в щеку, и та ослепительно улыбается.