Счастливые начала

Руки, замыкающие объятие, — тор. Ноги — четыре параллельные прямые, которым вздумалось пересечься. Геометрия обнаженных тел. Распятая жертва на гладком хлопке простыни. Белая матовая кожа, позолота волос — храм, в котором она теперь служит. Ломкая выпуклость позвонков, ответная чуткость пальцев — музыкальный инструмент, играть на котором она только учится. Послушный учитель, талантливая ученица. Они не говорили. Просто открылась и закрылась дверь, просто руки сцепились в замок, просто отсчитаны десять ступеней вверх, просто губы вжались в теплоту губ, и когда покровы были сброшены, притяжение стало неодолимым. Гравитация, законы которой они постигали вместе. Алхимия, сплавляющая их в светящийся золотой слиток. Изумленный горячий шепот. — Реджина, мы светимся! Видишь? — Да. — Магия? — Она самая. «Был нежен шелк ее волос и завивался, словно хмель…» — крутится школярская строчка в голове Реджины, и она возвращается к затяжным сладким поцелуям. Хрупкое горло Свон, рассыпанные на подушке золотые локоны, сильные плечи, увенчанная розовыми сосцами грудь, которая когда-то могла бы поить их сына, если бы все было иначе, если бы жизнь была хоть немного снисходительнее к распростертой под ней женщине, и Реджина вбирает в рот плотный упругий пик, посасывая и осторожно касаясь зубами. Она не торопится. Только холопы грешат в суетливом стыде, жадно спеша, оставляя неумелыми ртами грязные отметины. Она Королева, а светящееся золотыми искрами тело Спасителя — изысканное яство на пиршественном столе — Реджина, — стонет Эмма, — это невероятно… Я чувствую так много. Позволь, я переверну нас? Так хочется трогать тебя, сливаться с тобой. Королева усмехается. Дерзкий паж ли, отважный ли рыцарь — Спаситель должен быть награжден. Она покорно переворачивается на спину и немного разводит ноги. Потрясенный взгляд зеленых глаз — Реджина позволяет себе потеряться в нем, пока Эмма не опускает голову, чтобы, мазнув поцелуем шею, отправиться в исследование новых берегов. Ее губы движутся медленно и осторожно, язык увлажняет зной кожи. Пальцы сминают грудь, и Реджина не в силах остановить стон, что срывается с опухших губ. Тонкой восковой свечкой плавится она под тяжелым горячим телом, о, как сладка эта тяжесть. Эмма целует ее соски и опускается ниже, обводя губами контур каждого ребра и выпирающие тазовые косточки, обтянутые терпкой оливковой кожей. От наплыва ощущений Реджина закрывает глаза, и теперь может только чувствовать, как ласковый горячий рот возвращается вверх, как поцелуи прослеживают линию ее челюсти, как пальцы легко касаются прохладного бархата груди… Она хрипло вскрикивает, от того как влажно и остро язык Свон ласкает впадину между ключицами и проводит дорожку вниз по грудине. «Задержись там», — думает она, и Эмма магическим или каким-то иным способом понимает просьбу, и вскоре дыхание Королевы все более ускоряется, и медлить уже не хочется, и тогда Свон опускается ниже, по ведомой ей теперь тропе поцелуев, и опаляет дыханием бедра, и чуть нажимает, чтобы они раздвинулись — покорные, побежденные, а потом выпрямляется, оставляя лишь взгляд на оазисе плоти, и охрипшим голосом произносит: — Так много влаги, Реджина. Даже не верится, что это из-за меня. Ты прекрасна. Совершенна. Идеальна. Она замирает, и Реджина, кокетливо щурясь, решает понизить градус и с теплой насмешкой спрашивает: — Откуда столько благоговения, Свон? Ты можешь не только смотреть, но и потрогать там, знаешь? — Ты слишком привыкла командовать, Реджина, — замечает Эмма. — У нас целый вечер впереди. Дозволь любоваться твоим совершенством. И она долгую минуту любуется, а потом ее рука накрывают лобок, и пальцы преодолевают оставшиеся несколько шажков по тонкой темной дорожке и замирают у самой чувствительной точки; выражение ее лица восхищенное и взволнованное — так смотрел бы крестоносец, нашедший после долгих лет скитаний Грааль и готовящийся испить из него, не имея должной уверенности, что вправе коснуться чаши. Реджина хрипло стонет, чувствуя себя покоренной и сдавшейся. Все, что ей нужно, — это чтобы Спаситель сделала ее своей, чтобы наконец-то была в ней после всех этих долгих недель, когда жажда и томление медленно сводили ее с ума. — «Она была душистей роз», — шепчет Свон, наклоняясь, и Реджина вздрагивает всем телом еще до того, как чувствует в себе настойчиво ласкающий язык, а потом выгибается навстречу, и часто двигает бедрами, забыв о королевском величии, и шепчет ласковые слова, перемежая их с площадной бранью, и дрожит, а после долго трясется, ахает и прижимает голову Свон к себе. — Это… то, о чем я думаю? — спрашивает Эмма, когда смуглое тело под ней расслабляется. Реджина не находит сил для ответа, лишь тянет Эмму за плечи — наверх, к себе, и Свон послушно перемещается и кладет голову ей на грудь, обнимая Реджину руками и ногами. — Я… даже не успела потрогать тебя… то есть, я имею в виду, трогала лишь языком… Ты так отзывчива, Реджина. Мадам мэр долго молчит, слишком ошеломленная для создания словесных формулировок. Она запускает руку в волосы Свон и перебирает пряди. Золотистые искры продолжают окружать их тела, и локоны сияют волшебным теплым светом. — Это было удивительно, Эмма, — говорит, наконец, она. — Ты замечательная любовница. — Ты правда так думаешь? Надежда и гордость в ее голосе заставляют Реджину усмехнуться. — Правда, — уверенно отвечает она и понемногу выбирается из объятий Свон, чтобы устроиться сверху. Она тянется за поцелуем, но панический взгляд Спасителя останавливает ее. — Что-то не так, Эмма? Молчание. — Ты не готова? Реджина медленно гладит подбородок и шею Свон и просит: — Ну же, не бойся. Это ведь я. Мне хочется вернуть тебе хотя бы часть блаженства, которое ты мне подарила. Эмма отводит глаза, и Реджина понимает: что-то не так. Неужели Свон сейчас осознала, что их ласки не так невинны, чтобы не считаться изменой? Или, возможно, ей не хотелось чувствовать Реджину на себе? От этих мыслей становится больно дышать. Реджина отстраняется, чувствуя себя грязной и отверженной. Статуя, сброшенная с пьедестала. Богиня в опустевшем храме. Ей хочется прикрыть свою наготу, которой она теперь стыдится, и сбежать из особняка и из города. Она отворачивается и тянет на себя простынь, но Свон ничего не позволяет ей сделать: она садится в кровати и обнимает Реджину, укладывая голову ей на плечо. — Реджина, извини. Ты совершенно ни в чем не виновата. Просто, наверное, мне стоило кое-что сказать тебе раньше, но было неловко… Видишь ли, я совсем не так восприимчива, как ты. Конечно, я могу получать удовольствие от секса, но… я никогда не могу дойти до финала. Я говорю об этом сейчас, чтобы ты не была разочарована. — Ты не можешь… вообще никогда? — Не с другим человеком… Реджине очень хочется заглянуть Свон в глаза, но она сдерживается, понимая, что Эмме и так непросто говорить. — Как же Клайв? Ты… симулируешь? — Нет. Он знает, что я чувствую, но также знает и о том, что мне приятно заниматься сексом, так что, когда мы вместе, я просто говорю, когда ему остановиться, ну или, чаще всего, мы просто ласкаем друг друга, пока он не кончит. Мы обращались к сексологу, и он подтвердил то, о чем я и так догадывалась: мне нужно решить проблему с доверием. Для этого требуется лишь время. — Проблема с доверием… Она появилась после той ситуации с Нилом? — Да… Я была молодой девчонкой, только открывающей чувственные радости, как вдруг оказалась беременной и в тюрьме. Это обожгло так сильно, что я долгое время избегала потом вообще любой близости. — Ты долго динамила Крюка, — задумчиво припоминает Реджина. — Ему пришлось пострадать из-за моих сомнений, это правда. Знаешь, все воспринимали меня как раскованную сексуальную молодую женщину, ведь я легко знакомилась и общалась с людьми, но стоило отношениям подойти к интиму, я каждый раз начинала паниковать, чувствуя себя все той же глупенькой доверчивой Эммой Свон, брошенной своим первым любовником. И когда отношения пересекали эту черту, подспудно я продолжала ожидать чего-то плохого, и это не давало расслабиться. Киллиан во многом вернул мне веру в себя. Я думала, с ним у меня все наладится. Но потом он погиб. — Понимаю, — произносит Реджина. — Эмма, пожалуйста, посмотри на меня. — Хорошо, — вздыхает Свон и отклоняется от теплого плеча. Реджина аккуратно обхватывает лицо Эммы руками и целует покрасневшие щеки. — Спасибо, что все мне рассказала. — Ох… да что уж там. Я и не думала раньше, что это так важно. Но сейчас, когда ты так красиво кончала подо мной, это дало мне такие сумасшедшие эмоции, Реджина… И радость, и гордость, и восхищение — все вперемешку. Вот поэтому сейчас мне стыдно, как будто я заключила нечестную сделку: я ведь не смогу отплатить тебе тем же. — Но ты можешь позволить мне ласкать тебя? — Конечно. Делай со мной все, что пожелаешь, Реджина. Хочу, чтобы ты касалась меня. Только… в какой-то момент нам придется остановиться. Я не смогу… — Хорошо. Я понимаю, Эмма. — Тогда… ну, тогда, полагаю… Эмма снова покрывается застенчивым румянцем и откидывается на кровать. Нечестивый исповедник, испуганная прихожанка. Реджина задумчиво рассматривает раскинувшееся перед ней тело. Она недостойна касаться этой женщины. Она вообще не должна быть в ее постели. Вероятно, это станет самым плохим ее поступком, хуже гонений, пыток, убийств и проклятия, но пусть. Пусть это станет самым большим заблуждением в череде ошибок, из которых сложена ее проклятая жизнь, она не в силах остановиться. Реджина повисает на руках над телом Спасителя и оставляет медленные целомудренные поцелуи на ее лбу, щеках, подбородке. Их груди соприкасаются, вызывая легкое трение, и Эмма приоткрывает рот и тянется к губам Реджины. — Эмма, — шепчет женщина сверху, — Эмма, Эмма, Эмма… И они целуются робко и настороженно, словно для обеих это внове, а потом Реджина снова отстраняется и долго смотрит на совершенное светящееся тело, пока руки сами не пускаются в путь по алебастровой бледности ключиц, потом переходят на рельефные плечи, впалый живот и стройные бедра, возвращаются к торсу и обводят возвышающиеся полукружья. Эмма дышит уже тяжело, и когда Реджина спускается ниже, закусывает губу. Пробовать Эмму так же волнующе-странно, как учиться магии, как объезжать молодую пугливую кобылку, как в утреннюю росу, босой и бесшабашно смелой, бежать на конюшню, где ее ждал юный навсегда любовник, как встречать первый рассвет в придуманном ею городе. Гладкий шелк и вязкая влага. Терпкий мед и кислые лесные ягоды. — Реджина-а, — слышит она стон, и раздвинутые под ней ноги дрожат. Она не знает, сколько прошло времени, когда ей хочется чего-то нового. Реджина в последний раз целует влажное изножье и поднимает голову. — Эмма, ты раньше сказала, сделаешь все, что пожелаю? — Да… сделаю… — не сразу отвечает Спаситель. — Покажи, как ласкаешь себя. Разреши разделить с тобой это. — Если ты настаиваешь… — Подожди. Сначала давай уложимся по-другому. Реджина сгребает подушки к изголовью и удобно устраивается на них полулежа, потом притягивает к себе Эмму и спиной кладет ее, слабо протестующую, на себя, невольно вздрагивая от соприкосновения чресел. Она отводит волосы с затылка Эммы и покрывает поцелуями шею, благоговейно проводит по ней губами к началу роста волос, где золотятся маленькие пушистые завитки, и думает, что ее сердце сейчас остановится, потому что вместить в себя то, что Реджина сейчас испытывает, оно, черное и обуглившееся, не способно. Но, бухая тяжело и часто, сердце все же справляется, и Реджина глубоко вдыхает и ведет пальцами по руке Спасителя, останавливая движение, лишь когда накрывает ее пальцы своими. — Покажи мне, Эмма, — молит она, пока осторожно ведет их руки на юг, и смотрит из-за плеча, как тонкая кисть Эммы с ее собственной — поверх — касается лона и начинает медленные круговые движения. Теперь она может ловить каждую реакцию тела Спасителя: вздохи, напряжение плеч и ног, дрожание живота, размазываемую по лобку влагу. — Ты… не входишь? — стараясь, чтобы голос был не очень удивленным, спрашивает Реджина. — Иногда… обычно… мне хватает и так, — отвечает Эмма, и по ее движениям Реджина понимает, что вопрос был помехой на пути к тому, чего Свон было так трудно достичь, и тогда она накрывает свободной рукой ее грудь, и губами ненадолго впивается в шею, а потом горячо и бессвязно шепчет: — Эмма, милая Эмма… как это сладко… хочу тебя… еще, пожалуйста, дай мне еще… Ее бедра начинают самовольно двигаться, и, со стыдом, с презрением к себе, она понимает, что сейчас снова кончит — от того, как желанна лежащая на ней женщина, от трения о ее упругие ягодицы, от тихих стонов Эммы, от того, как запрокинута ее голова и шевелюра боттичелевской Венеры сейчас перепутана с ее собственной, от того, как жарки и синхронны движения их рук на нижних губах Свон, как трепещет раскрытая плоть под ними — но прежде, чем это случается, Эмма глухо вскрикивает, и ее бедра взлетают, и она сильно прижимает пальцы к себе; в резком движении ладонь Реджины перемещается под низ ладони Свон, и с искупительным восторгом, с блаженной радостью Реджина накрывает горячую влагу, явственно ощущая, как сжимаются в глубине тайные мускулы. Достаточно одного осознания этого — и вот уже Реджина сама громко стонет и тесно вжимается в Свон, с холопьим бесстыдством вбиваясь бедрами. Обе глубоко вдыхают и откатываются на разные половины кровати, сплетая руки, изучая друг друга ошеломленными взглядами. Глаза Эммы блестят, и их тела тоже блестят, покрытые потом, окруженные золотым свечением. Эмма тянет руку Реджины к лицу и целует каждый сустав, обволакивая по очереди теплой влажностью рта. Тайные тропинки греха. Влажные простыни. Блаженные, растерянные улыбки. Пульс плоти. Сообщничество пальцев. Сомкнутость губ, порхание языков. Тени поцелуев — невидимые, но ощутимые стигматы. Тем вечером они соединятся еще не единожды. Прирученный Спаситель. Падшая Королева. Ни одна из них теперь не будет прежней.