Look at me

≪… ≫ — Взгляни на меня. — пророкотал мех так, словно сей фраза являлась не привычной просьбой откликнуться, а самой настоящей зверской угрозой, после которой можно ожидать увесистый удар в шлем. Вот только он не мог даже фалангой пальца шевельнуть. Истукан, застрявший в собственном теле не по своей воле. — Пожалуйста. Посмотри мне в глаза. — уже несколько мягче звучит огрубевший, сиплый от времени и забитой пыли в аудио детекторе, усталый голос. Он впервые за продолжительный разговор тет-а-тет попросил лицезреть его личность, а не отвернуться от него, как было до сего момента. Опущенная голова медленно поднимается. Настолько медленно, словно под черепной коробкой при вскрытии найдется гиря в несколько десятков кило. Оптика искрит неровным, дерганым, но довольно ярким светом проводимого электричества, до сей поры пропускаемого по тонким кабелям; одного из них нет на месте, второй, запыленный до серого оттенка, слепо проглядывает едва мерцающим огоньком, покуда мягкая ткань заботливо не касается треснувшей линзы. Корпус, изнеможенный под многотонной тяжестью камня, застыл без движения несколько тысяч лет назад, как и сам обращающийся к гостю на этой богом забытой планете. Мех лишь периодически поворачивал головой из стороны в сторону и с нескрытым, по-детски любопытным интересом изучал близ стоящий невысокий силуэт краем окуляра, того самого, что недавно счистили от толстого слоя грязи, окружавшей повсюду. В этом взгляде читалось многое, не взирая на скрываемые чувства. Испытываемая от причиняемых множество ворн подряд страданий в полном одиночестве, тянущая боль, пронизывающая от макушки до сервоприводов мелким подрагиванием, отчаяние в прежних, бессчетных попытках спастись, грусть, злость и поглощающая искру мертвенная пустота после осознания, что более он не способен сдвинуться с места. Тогда никого рядом не присутствовало, кто бы мог протянуть манипулятор, помочь избежать участи раздавленного кона в шлак, привести в порядок его проржавевший эндоскелет. Сейчас же сей занятие — трата драгоценного времени. Он так охотно желал ступить хотя бы чёртов шаг вперед, и развалиться наконец в прах, не мучаясь под массивным каменьем. Но. Всегда и всюду есть треклятое, во многом ограничивающее «Но». — Надеюсь… ты не в обиде, что я столько раз просил тебя отвернуться. — почти шепотом виновато хрипит, осознавая, как это глупо — приказывать на высоких тонах, будучи в таком удручающем положении. Собеседник попался ему славный, вполне понимающий, и он жалел о грубом обращении к нему, — Просто никому не рассказывай. Никому. А тем, кто спросит, где я… передай, что странствую по вселенной в поиске лучшей жизни. — его губы искривились в слабой улыбке, искаженной болью в нервно подрагивающих уголках губ. Вентиляция судорожно попыталась избавиться от заполонившей системы пыли, вызвав надрывный кашель, перетекающий в шумные, не менее затяжные вздохи. Голова вновь склоняется вниз под тяжестью нахлынувших воспоминаний, увлекающей во тьму мрачных раздумий о его бренном существовании вдали от тех, кого он знал и помнил. Единственный окуляр постепенно угасает, забирая с собой последние надежды вернуться туда, где его, может быть, ждали. Жизнь более не разливается по топливоводам приятным, в окружающем его холоде, теплом, оставляя безжизненный корпус по прежнему держать на широких плечах удавивший волю к действиям камень.