Роза пахнет стужей

В саду у Артура Кёркленда много роз. И дело даже не столько в том, что этот сад существует только в его чертогах разума, как это теперь стало принято называть. Англия привык заниматься тем, что ему нравится, и совмещать приятное с полезным даже в самых запущенных случаях. То же и здесь. Думать о других воплощениях, представлять их опостылевшие ещё века назад лица в своей собственной, чем-то напоминающей неприступную крепость голове?.. Какой кошмар. Розы – куда приятнее. С ними, по крайней мере, нет таких забот. Если роза отцветает, засыхает, облетают с неё лепестки, этот цветок просто срезают – и все дела. Бросают в ведро с отходами. Сжигают, в крайнем случае. Если пошёл сухими пятнами сам куст, начал вянуть или колоться слишком сильно – выкопать его весь, чего же проще. И больше не задумываться об этом. Относиться так и к странам – верх блаженства. Не всегда, правда, получается. И всё же нежно-белые розовые соцветия Бонфуа куда милее его козлиного лица. Да и о колониях гораздо проще думать как о кустах, находящихся под полным контролем Артура. Никакой независимости. Независимость розы? Занятно. Срезать цветок, срезать листья, срезать эту ветку под корень к чёртовой матери… и больше не думать об этом. Кто же думает о сухих стеблях? Даже если Кёркленд - садовник. Даже если мир куда сложнее, чем розарий. Как бы то ни было, есть один куст, к которому Англия питает непростительную слабость. Ветви на нём то и дело ощетиниваются всё новыми шипами, вянут, покрываются странными пятнами и непонятно откуда вообще в мыслях берущимися гусеницами. С этой розой каждый день возникает бесчисленное множество проблем, а цветёт она чуть ли не раз в сто лет – одним крупным и сочным бутоном. Нежно-сиреневым. Мягче тумана, нежнее шёлка. Артур сдавленно матерится себе под нос, по локоть в земле, исцарапанный, злой, уставший. Бесчисленно лается с молчаливым (это всё от гордости) растением. Грозится выкопать его завтра же и устроить ему церемониальное сожжение на костре. Зловеще разминает руки, хрустя костяшками. …А потом во сне (потому что бесконтрольно будто бы, проще оправдаться перед самим собой) снова и снова возвращается к этой розе. Давит гусениц, бережно удобряет, поливает, идеально отмеряя воду в лейке с делениями. Срезает ветви и листья только в самых безнадёжных случаях. Потому что – жалко. Потому что – чёрт возьми, но этот цветок так красив, что он стоит ожидания, тревог и тяжкого труда. Кёркленд ненавидит чувствовать себя грёбаным Маленьким Принцем. Ненавидит то, что роза даже не знает обо всех его тяжких трудах. Хотя, иногда ловя на себе оценивающий аметистовый взгляд во время, скажем, международных собраний, думает, что она начинает что-то подозревать. И понимает, что эта мысль омерзительна ему ещё больше. Чтобы он, Англия, так пёкся о ком-то? Пусть даже во снах. Сны – вообще опасная штука. Проще было бы держаться от чёртового розового куста подальше даже в них. Но что будет, если он больше ни разу не расцветёт? Артур во сне беспокойно вздыхает, ёрзает под одеялом. Надевает перчатки, закатывает рукава. Принимается за работу снова и снова. Его розы вечно пахнут чем-то не тем, но он старается нюхать их как можно реже – чтобы не вспоминать. Не думать, что вон та жизнерадостная жёлтая неспроста пованивает газировкой и дорожной пылью. И этот колючий почти-терновник цветёт и ранит, одуряюще разит шотландским виски лишь потому, что это ему позволено, а вовсе не из-за того, что руки не доходят вырезать. Роза пахнет розой, да? Хоть розой назови её, хоть нет, да? Но сиреневый нежный цветок пахнет стужей, и Кёркленд зарывается носом в облачные лепестки, против воли наслаждаясь запахом. В жизни никогда не выходит приблизиться достаточно, чтобы его почувствовать, но здесь никто и никогда не запретит вдыхать его, сколько душе угодно. Достойная плата за все труды. И хоть лепестки всенепременно мягче грубых рук… И хоть светло-сиреневый никоим образом не напоминает предгрозовые аметисты глаз… И хоть, как бы роза ни старалась отрастить колючки подлиннее и поострее, у России в реальности их всё равно больше… Англия улыбается во сне. Увы, он об этом не знает и никак не может это контролировать. Точно так же, как неостановимо цветение, как неслучайны встречи и не пропадает даром забота. Его цветок – самый лучший во всём саду, как ни крути. И даже его засохшие ветки, чёрт подери, стоят того, чтобы их сохранить. Россия на прикроватном стуле улыбается по-чеширски и поправляет сползшее с угловатых плеч спящего Артура одеяло. До рассвета всего пара часов осталась, а страниц ещё предостаточно… И чарующий голос тихо и равномерно разливает дальше по воздуху слова из потрёпанной тысячами прочтений французской книжки, пахнущие, если закрыть глаза и поверить в лучшее, всё теми же розами. Стало быть, и стужей тоже.