Часть 1
6 июля 2017 г., 12:50
Вот она, моя печаль. Я так скучала По боли одиночества, тоске. Мои цвета — оттенки серого и черный, Они одни всегда верны себе. Поужинай со мной. Или не хочешь? Или не можешь видеть то, что вижу я? Уже не различаю ярких красок И боль я всякий раз приветствую любя. Color Blind, «Say Anything» [в моем переводе]
Дана Скалли перестала слушать врача, как только он произнес: «Мне очень жаль». Она апатично кивала, ни разу не перебив его речь, сливающуюся в ее ушах в однообразное бессмысленное гудение. Потом поблагодарила его за старания, взяла пиджак, рассеянно подергала ручку двери, переступила через порог, споткнувшись на глазах у секретарши, и наконец вышла в коридор, устланный тусклым ковром с выцветшими узорами. Воздух был пропитан едва уловимым, но вездесущим медицинским запахом и пронизан неяркими лучами солнца, в которых парило множество мелких пылинок, то и дело внезапно устремлявшихся вверх и исчезавших в вентиляционных отверстиях. Скалли толком не помнила, как покинула клинику и оказалась в оживленном переулке, как вошла в маленькое кафе и села за столик, как прикосновение чьей-то руки с идеально ухоженными пальцами неожиданно вернуло ее к реальности. — Дана Скалли! Господи, сто лет тебя не видела! — Голос принадлежал Саре Эллисон, ныне Саре Кэмпбелл, которая когда-то занимала в Бюро должность специалиста по арабским языкам. Скалли повернулась к собеседнице. Сара уволилась вскоре после того, как выяснилось, что она и ее состоятельный и весьма влиятельный в определенных кругах супруг ожидают первенца. Даже несмотря на то, что Скалли была к этому готова, ее резанул вид большого, округлого живота Сары, столь недвусмысленно выделявшегося на фоне ее стройной фигурки. Поборов отторжение, она все-таки выдавила из себя улыбку. — Как приятно тебя видеть, Сара. Выглядишь чудесно. Вопреки себе Скалли приходилось признать, что это правда. И без того роскошные золотистые волосы Сары еще никогда не сияли таким блеском, кожа никогда не была такой безупречной, а грудь — такой упругой. Она вся светилась и выглядела как модель с обложки журнала для беременных. Скалли, смирившись со своей участью, вежливо указала на свободное место напротив. — Как твои дела? Когда роды? Сара села и рассмеялась, показав идеально белые зубы. — Все отлично. И по работе особо не скучаю, честно тебе скажу. Конечно, готовиться к появлению ребенка жутко утомительно, но зато весело! Роды в середине следующего месяца. Детская уже готова, вот только мы пока не решили, как назвать сына. Впрочем, у Бена вроде есть на уме какое-то дурацкое семейное имя. Она с обожанием похлопала себя по животу и, сделав глоток, с удовольствием причмокнула губами. А потом положила руку на плечо Скалли и внимательно посмотрела ей в глаза. — А ты, Дана? Как твои дела? Выглядишь измотанной, дорогая. Почему бы и тебе не выйти замуж и не родить малыша? Из ФБР любовник никакой, сколько ты в него ни вкладывайся. Ее звонкий голос упал до театрального шепота: — Я надеюсь, сейчас-то ты уже не трахаешься с Фоксом Малдером? Сара никогда не боялась крепкого словца. Скалли вежливо кашлянула и сделала глоток обжигающе горячего черного кофе. Только его слегка горьковатый, почти не ощутимый из-за температуры вкус смог напомнить ей, что она по-прежнему в состоянии чувствовать хоть что-то. Больше всего ей хотелось сказать Саре, что она никогда не спала с Фоксом Малдером. Что на самом деле они впали в странную, эмоционально разрушительную зависимость друг от друга. Зависимость, настолько лишенную хоть какой-либо физической составляющей, что ей пришлось упрашивать его кончить в пластиковый стаканчик, чтобы она смогла забеременеть. И сейчас, когда Скалли только что узнала, что даже эта жалкая попытка окончилась неудачей, она мечтала об одном — принять долгий горячий душ и плакать до полуобморочного состояния. Вот что ей хотелось сказать Саре. Но вместо этого она сделала еще один глоток кофе, вздохнула и слегка срывающимся голосом ответила: — Несмотря на то, что этот слух живее всех живых, Сара, он не соответствует действительности. Я знаю, что мои заверения не заставят сплетников замолчать, но наши отношения с агентом Малдером ограничиваются рабочим партнерством. За это время он стал моим хорошим другом. И все. Скалли поставила кружку на стол и посмотрела на Сару, боясь увидеть в ее глубоких зеленых глазах отражение своей лжи. Но лицо Сары оставалось непроницаемым. — Прости, Дана. Честно, не хотела тебя обидеть. Ты же знаешь: люди любят почесать языки… — Она бросила взгляд на свои изящные часы с брильянтами. — Мне пора идти на массаж, хотя я бы с радостью осталась поболтать. Но ты обязательно навести меня как-нибудь. У Бена полно респектабельных друзей, а ты ведь такая симпатичная, особенно когда улыбаешься. Я тебя представлю им, Дана. Тебе нужны знакомые… твоего круга. Она игриво подмигнула Скалли и вышла из-за стола на удивление ловко для своих габаритов. Пока Сара шла к двери, предвкушая сегодняшние приятные хлопоты, Скалли с мрачным удовлетворением отметила, что ее когда-то грациозная, плавная походка превратилась в неуклюжее ковыляние. Вдохнув в последний раз аромат духов Сары, она попросила Господа и Спасителя нашего даровать той растяжки, а заодно и геморрой. И, не откладывая долее неизбежное, отправилась домой.***
Растянувшись на диване в гостиной Скалли, Малдер лениво подбрасывал в воздух баскетбольный мяч, периодически попадая им в потолок. На каждый четвертый-пятый раз маленькие кусочки штукатурки, не выдерживая силы удара, трескались и заполняли комнату крохотными частичками белой пыли. Он хотел пойти к врачу вместе со Скалли и даже попросил ее об этом. Она согласилась, но улыбка коснулась лишь ее губ, а глаза оставались все такими же печальными. Малдер был обижен, но он знал Скалли достаточно хорошо, чтобы понимать ее опасения. Анализ, проведенный доктором Паренти, показал, что в крохотной пробирке, которую Малдеру удалось добыть в той лаборатории, имеется лишь девять жизнеспособных яйцеклеток. Шесть из них были успешно оплодотворены. На первую процедуру переноса они отправились вдвоем. Оба ощущали и неловкость, и возбуждение одновременно. Скалли, лежа на столе, сжимала его руку в своей и нервно улыбалась. На следующий прием они вновь пришли вместе, и когда оказалось, что ни один из трех эмбрионов не прижился, разочарование полностью выбило Скалли из колеи. Малдер видел, как она старается держаться ради него, как нарочито спокойно и уверенно говорит о несомненном успехе следующей попытки. Но в глубине ее глаз прятался страх, и он понимал, почему в этот раз она хотела пойти одна. Если хотя бы один из их возможных троих детей выжил, то эти новости она преподнесет ему сама. Мысль о том, что он, сам того не ведая, уже сейчас может быть отцом, внезапно захлестнула Малдера, и он почувствовал себя так, будто оказался в невесомости и теперь то ли плывет, то ли падает неизвестно куда. Позабытый мяч, а вслед за ним кусочек белой штукатурки приземлились ему на живот. Тогда он переключился на другую тревожную мысль, давно не дававшую ему покоя — с тех самых пор, когда Скалли попросила его о донорстве. Первой реакцией на ее предложение оказалось смущение. Он ощущал себя недостойным такой чести, а потому был настолько тронут, что не смог сразу ответить на ее сбивчивую просьбу. Задавая тот судьбоносный вопрос, Скалли с трудом могла смотреть Малдеру в глаза и нервно теребила крестик на шее, а потом принялась за сережки и дергала их с такой яростью, что он испугался, как бы она не выдрала их вместе с мочкой. «Пожалуйста, — сказала она. — Не отвечай сейчас. Просто подумай». А после этого отвернулась и, не оглядываясь, ушла, оставив Малдера опьяненным от радости и сбитым с толку. Она могла выбрать анонимного донора, но вместо этого выбрала его. Сердце Малдера чуть было не взорвалось от радости, и он собирался стремглав побежать вслед за ней и сказать, как счастлив. Но заметил смущение в ее взгляде и понял, что она хотела услышать ответ позже — не столько ради него, сколько ради самой себя. Хотела выиграть время, чтобы восстановить самообладание. Только потом, много позже, Малдеру пришлось столкнуться с другой, менее благородной и самоотверженной стороной своей натуры. Голос скептицизма стал неустанно нашептывать ему на ухо, заставляя усомниться в правильности этого решения. Конечно, он не ожидал, что Скалли предложит более… традиционный способ зачатия, но у всей этой ситуации был такой удручающе строгий медицинский характер, что ему невольно стало грустно. Малдер вспомнил, как подпрыгнуло его сердце, когда она впервые упомянула слово «донорство», и усмехнулся про себя. Кто бы мог подумать, что он такой старомодный? С первого дня их знакомства Малдер находил Скалли красивой, но ее образ ни разу не закрался в его похотливые фантазии. Он считал это своим собственным кодексом чести — не использовать ее так дешево, так постыдно, и в свете этого добровольного, поистине рыцарского воздержания ирония ее просьбы казалась настолько острой, что физически ранила. Но если вдуматься, то вправду ли он старомоден или просто стал жертвой своего же уязвленного эго? Малдер вспомнил, как читал в новостях заметку об ученых, которые пытались добыть сперму какой-то большой птицы (Стервятника? Кажется, да.) и надевали шляпы, на которых правдоподобно была изображена самка этого вида. Птицы пытались с ней спариться, и после этого ученые собирали их семя с полей шляпы. Малдер сам не мог понять, как это навязчивое воспоминание действует на него — сглаживает или лишь усиливает его неловкость. Поэтому постарался выбросить его из головы. Хотя бы до тех пор, пока Скалли не вернется с вестями о последних трех эмбрионах. Почему-то ему казалось, что они выглядят как артемии. Он открыл холодильник и отыскал там пиво: Скалли всегда держала пару бутылок про запас специально для него. Допив до дна, он вдруг почувствовал страшную усталость и снова устроился на диване. Казалось, что члены семьи Скалли, особенно суровый, вытянувшийся по струнке Билл холодно и неодобрительно смотрят на него с фотографий. Смерив их взглядом, Малдер вскоре забылся неспокойным сном.
