paint me a rusty sign

Он рисует пробивающийся сквозь траву придорожный цветок. На темно-коричневом холсте красуются ярко-красные брызги и какой-то предмет, своими очертаниями смахивающий на бейсбольную биту. Ярко-желтое пятно и более мягкий оттенок зеленого по краям выделяются среди коричневатой крови и красных полос. Он рисует улицу грязной и разрушенной – цветок горделиво возвышается над асфальтом. *** Появляющиеся после кошмаров картины являются ко мне ночью, вынуждают забиваться глубоко в собственные ужасные сны, и я просыпаюсь в его объятиях. Резкие мазки огненно-красного и болезненные всплески цвета слоновой кости преследуют меня в бесконечных лабиринтах, его крики от долгих ночей и утренних кошмаров до сих пор сковывают меня по рукам и ногам. Он целует мои плечи. *** Как-то ночью он просыпается, издавая протяжный гневный стон, и, скидывая с себя плед, буквально бежит к мольберту. Я не беспокою его час, лежа в тишине и взглядом следя за минутной стрелкой часов, думая, в порядке ли он; слушая неприятное хлюпанье краски и слишком резкое шарканье кисти по холсту – он злится. Он всхлипывает один раз, второй, и я решаю встретиться лицом к лицу с холодом ночи – его сердцем, - поэтому заставляю себя спуститься вниз, чтобы успокоить его. Рыдания сотрясают все его тело, и мне даже не приходится прикасаться к нему, или что-то говорить, чтобы показать свое присутствие – он бросается ко мне в объятия прежде, чем я успеваю к нему подойти. Я едва подхватываю его на руки. Он говорит. Несет какую-то неразборчивую чушь вперемешку со странными звуками, которых я не понимаю, но которые наверняка значат что-то важное. Я слушаю его стоны и всхлипы, глажу его по спине, целую в макушку и даже не смею затыкать, потому что это настоящие слова, и ему необходимо прокричать их. Когда все заканчивается, и он начинает задыхаться, я отстраняю его, наблюдая за тем, как тяжело вздымается его грудь при каждом вдохе. Он кивает и вновь прижимается ко мне. Я обнимаю его еще какое-то время. *** Я просыпаюсь от кошмара в пустой постели и слышу стук кисти по стеклу. Он рисует. Я плетусь к нему, по пути выпивая воды и после пихая бутылку ему в руки. Он делает один жадный глоток. На холсте смесь пурпурного и оранжевого, выглядит ужасно. Мне интересно, что он будет с этим делать. Он наблюдает за моей реакцией. Громко выдыхает. - Сегодня я проснулся чувствуя себя вот так. Отвратительно? Я не стал спрашивать. *** Его смех эхом разносится по лофту. Я не особо помню, о чем говорил, но этого звука я, кажется, не слышал уже несколько месяцев. Он прекрасен. - Что случилось? Я поджимаю губы и подношу к ним свою бутылку с пивом. - Ты. *** Он просит помощи, когда я нахожу его. Он стоит под окном с мольбертом и кистью в руке, другой зарываясь в волосах. Когда я подхожу ближе, он тянется ко мне. Я хмурюсь, и он берет меня за руку, ведя вперед. Затем он дает мне в руки кисть и обмакивает ее в коричневый. Я позволяю ему управлять своей рукой не отходя ни на шаг, потому что мне нравятся его работы и я не хочу испортить что-то, что ему так дорого. Он отводит мою руку от холста и опускает кисточку в красный. Я хочу пожаловаться, что плачу ему слишком много для того, чтобы он не промывал кисти при смене краски, но результат выходит потрясающим. На ворсинках все еще виднеется коричневый, когда он вновь касается холста, и теперь он проглядывает сквозь красный. Как застарелая кровь. - Я помню это, - шепчет он, и я думаю, пропитается ли холст его словами. –Кровь на бетоне. Последнее, что я увидел, был дверной знак. Он окунает кисть в серый и почти не дает краске стечь в банку, прежде чем резко проводит ей по бумаге, от нижнего края холста к центру и обратно вниз, к другому краю. У меня начинает немного болеть рука от того, что он сильно ее сжимает, но он продолжает говорить, так что я решаю сосредоточиться на словах. - Ненавижу. Я помню блядский заржавелый дверной знак – и не помню тебя. Я так и не вспомнил тебя. Я не помню дверного знака, но я помню момент, когда он, скорее всего, его увидел. Он на секунду открывает глаза, стеклянным и расфокусированным взглядом окидывая комнату; к его лицу приливает кровь, его тело обмякает. Внезапно на холсте появляется белый. А потом только красный красныйкрасный. Я смотрю на то, что мы нарисовали, и понимаю, что это. Ржавый дверной знак, увиденный его залитыми кровью глазами, и бетонный, раскинувшийся на мили океан, и ни единой живой души, которая могла бы помочь. Он не видел меня. Наверное звенящая в его ушах кровь заглушила мои всхлипы, и я эгоистично этому радуюсь. *** Он приносит мне кофе, держа в руках наполненную сахарницу, и подмигивает, ставя ее на другой конец стола. Я делаю глоток и морщусь, глядя на его удаляющуюся фигуру. Он прекрасно знает, что я ненавижу кофе без сахара. На его губах красуется самодовольная улыбка, и когда он поворачивается ко мне, я замечаю придорожный цветок в светлых волосах. Он гордо и непоколебимо торчит рядом с его сияющим лицом. Он сказал, что когда мы рисовали вместе, это помогло. По-моему, он окончательно сошел с ума.