Она

      — А что есть любовь?       Её голос смеялся, а в глазах струились лучики лунного света. Я любовался, заворожённый, и едва ли был способен рассуждать. Тем более сложно было склонить строй мыслей к философии после сегодняшнего утомительного дня. А вот моя прекрасная собеседница, кажется, была полна желания выговориться, высказать все свои сокровенные идеи и странные выводы о нашей запутанной, непростой жизни. Поэтому я решил дать ей такую возможность, уклонившись от ответа.       — А ты как думаешь?       Она усмехнулась, открыто заглянув мне в глаза. Дивный оттенок изумруда — слияние нежно-голубого и болотно-зелёного; мне никогда раньше и не приходило в голову, насколько прекрасны эти глаза. Они всегда казались самыми обычными, такими же, как и тёмные волосы — совершенно неприметные. Сегодня же и пряди её спадали как-то неестественно, загадочно; вся она вдруг словно преобразилась из незаметной девушки в загадочную нимфу, и так волшебно было это преобразование при полной луне, что я, нет, мы, казалось, нашли портал в какую-то сказку, и она перевоплотилась в красавицу-принцессу, а я… нет, я не принц, я скорее верный слуга, всегда старающийся быть рядом.       — Забота, доверие…       — Это дружба.       — …самопожертвование, понимание. Желание всегда быть рядом и не отпускать. Так, кажется?       Она рассмеялась. Я поднял глаза на луну и продолжил молчать. Её тихий голос мягко вплетал в моё сознание слова, которые я, возможно, и не вспомню завтра, но которые останутся высечены в моём сердце навеки.       — Дружба, говоришь… да разве велика между этим разница? Да и о какой любви мы с тобой говорим? Мы ведь любим своих друзей, разве нет? Солнце мы тоже любим… ночь любим, звёзды. Совсем другая форма любви, не так ли? Ведь как ты будешь понимать солнце, как будешь заботиться о нём? Ты просто любишь его — и всё. И сказать больше нечего.       Просто любишь.       И всё.       Я зачем-то задержал дыхание, прежде чем позволил опасной мысли сорваться с языка.       — А если я скажу, что я люблю тебя?       Она рассмеялась, и смех этот творил что-то странное в моей душе, ветерком играл на всех напряжённых до предела струнах, производя негармоничную, но всё равно прекрасную симфонию внутренней агонии.       — Ты не поверишь мне, если я скажу так? — с пылом продолжил я, опуская глаза в бездну городских огней под нашими ногами. — Потребуешь доказательств? Скажешь, что тебе это не нужно?       — Я люблю солнце, — твёрдо сказала она и подняла лучистые глаза на луну. На пухлых губах заиграла таинственная улыбка. — Что будет, если я скажу так? Доказать я это никак не могу, верно? Подобное не нужно доказывать. Так отчего же не поверить? Но нужно ли это солнцу?       Моя недосягаемая звёздочка посмотрела на меня виноватым взглядом; её глаза словно стали больше, а губки сжались — слегка, неприметно, и всё это придало её нежному лицу новый очаровательный оттенок невинности и невыразимой чувственности.       — Я тебя понял, — тихо сказал я, усмехнувшись своей проявленной ранее дерзости и не посмел более поднять взгляд.       — Нет, ты не понял, — донёсся до меня её тихий голосок, а потом мягкий, нежный поцелуй лёг на мою щёку. Она отпрянула и вновь ласково посмотрела на меня, а я, замерев и не веря, сбился с ровного дыхания и медленно поднял взгляд.       — Солнце тоже любит меня, только как мне это понять? Оно каждый день целует меня своими ласковыми лучами… но оно так далеко, не правда ли? Иной раз думается, что его и вовсе не существует…       Я понял её намёк и замотал головой.       — Прекрати. Ты есть, здесь, со мной.       Я коснулся её руки. Кожа была мягкая, ухоженная и, самое главное, тёплая. Я аккуратно очертил пальцами её ладонь и коснулся тоненькой жилки, чуть надавливая. Ровный пульс вбивался словно внутрь меня, будто бы именно он задавал ритм моему собственному сердцу.       — Живая… — прошептал я и улыбнулся. На её губах также играла улыбка.       — А о любви глупо говорить, — продолжила она и обхватила мою ладонь. — Глупо, глупо. Давай поговорим о деревьях. В них больше жизни, чем в людях, знаешь… о, ты устал?       — Да.       Совершенно честно. Выдохнув, я прикрыл глаза. Она понимающе усмехнулась.       — Хорошо. Тогда увидимся позднее. Позовёшь?       — Как всегда.       — Тогда до встречи.       Тонкие пальцы сжали мои чуть крепче. Я впитывал в себя это тёплое прикосновение, а когда открыл глаза, её уже не было.       Я силился вспомнить, где она живёт, и припоминал: да, точно, пару лет назад она ещё жила в Италии… не так давно они переехали туда с семьёй... не постоянное место жительства... но её дом там. Другой конец Земли, однако я бывал там однажды. Там большое и дружелюбное солнце… а моя недосягаемая звёздочка всегда умудрялась сохранять аристократическую бледность, так сочетающуюся с её тёмными волосами и лучистыми изумрудными глазами.       Я помнил это, и мне этого хватало, чтобы поверить, что она живёт где-то, кроме моей головы.

***

      Они убили её.       Ворвались в её дом, выпотрошили оттуда всё, словно из коробки с хламом — и на костёр, на костёр! Каждое платье, каждую фотографию… потом разломали своими грязными сильными пальцами камни, искрошили в пыль, которую растоптали. А её… убили.       Я кричал, вырывался, но шприцы уверенно входили в кожу, пускали по венам холодную ядовитую жидкость, и в полусне я вдруг осознал, что её нет.       Они убили её. Они убили её, когда доказали мне, что её больше нет. Убили окончательно. Дом, построенный для неё в моей голове, рушился под их жестокими словами, словно под армией сильных уничтожающих всё машин.       Она всегда намекала, но никогда не говорила. Потому что это убило бы её.       И когда я сказал:       «Да. Её не существует»,       она закричала. Её волосы растрепал порыв холодного, обжигающего ветра, который резал её кожу не хуже ножа, и тёмные пряди загорелись, словно факел, и её крик вместе с огнём уничтожал, превращал в прах прекрасное тело, в которое я облачил её душу. Сгоревшую уже давно душу.       Психиатр ещё долго следил за мной, но мне было слишком больно, чтобы делать хоть что-то.       И когда я наконец-то получил свободу, я вновь вышел на крышу и позвал её. Она пришла. Бледная, словно смерть…       Её руки были холодны, а пульса не было. Это заставляло меня думать о том, что она всё же мертва. О том, что в Италии на месте их родового дома уже давным-давно пустырь. И эти мысли добили её окончательно.       Больше она не приходила, даже если я очень хотел поверить.       Всё, что мне оставалось сделать, это бросить на крыше короткое, обрубающее все мосты «Прощай» и уйти, чтобы больше никогда не вернуться.       Прошло много времени. Новые люди. Знакомства. Они были всегда, они есть. Жизнь меняется. Мне легче. Мне лучше. Я живу. Правда? Её убийство было ключевым. Разве было?       Было ли это к лучшему? Помогло ли это отпустить прошлое и жить настоящим ради будущего?       Нет.       И да.       Нет смысла говорить об этом. Да и… не с кем.