Solitude

Версаль, яркий, переполненный нарядными, смеющимися или скучающими придворными, бессменной стражей, незаметными слугами, кажется теперь очень пустым, пустым настолько, что люди выглядят уже не существами из плоти и крови, а всего лишь красивыми мраморными статуями, между которыми гуляет эхо от отчаянного крика герцога Орлеанского. И все это потому, что в этой толпе дворян не хватает лишь одного, важного ему лично. Филипп понятия не имеет, арестовали ли еще хоть кого-нибудь, но ему, собственно, нет дела, сидит ли еще кто-нибудь, запершись в покоях, и утирает слезы, плачет по кому-то, брошенному в каменный мешок Бастилии. Нет дела. Нет, потому что свое горе всегда острее, больнее, важнее, чем чье-либо. И брату короля сейчас, когда шевалье рядом нет, очень больно. Филипп все разобраться не в силах, от чего же больнее: от разлуки с любовником или от осознания предательства. Тот, кого он любит, предал не только его самого, но и брата его, Людовика, саму Францию, их великую родину, в лице короля. Можно ли страдать по такому? Филипп не уверен. Но это все разум, а сердцу, стучащему то оглушительно громко, то едва-едва заметно, когда герцог Орлеанский молча смотрит на потолок своих покоев, не прикажешь ведь. «Умолкни, глупое» — не раз умоляет он, но жизнь упрямо отзывается назойливым биением, а тоска — иглой в груди. К стыду своему, Филипп затрудняется сказать, были ли светлые волосы шевалье жесткими и походили на солому, или же они больше напоминали мягкую золотую пряжу. Наверное, все же второе, хотя он совсем, совсем уже не уверен. Он утешает сам себя: быть может, это и к лучшему, потому что этот человек предал его семью, Бурбонов, так что к чему помнить детали о нем? К черту бы его душу и все, что составляло его притягательность: и самодовольство, и щегольство, болтливость и даже тот налет наглости… А ведь Филипп был уверен, что хорошо знал своего любовника! Даже самое изысканное и ароматное вино теряет весь свой вкус, когда молодой человек задумывается о том, что, хоть он и был всего лишь братом короля, мало кто осмеливался разговаривать с ним так. И бросить бы опостылевший бокал в стену, чтобы разлетелся на тысячи сверкающих кусочков, но вокруг вечная стража и камердинер, они едва ли смогут держать язык за зубами. Шевалье — предатель, и о нем скорбеть не стоит даже ему. Мысли о том, чтобы помочь ему, даже не появляются: слишком свежа рана, слишком непреклонен Людовик, слишком истощен терзаниям разум. В каждом зеркале Филипп привык видеть два лица. Свое — бледное, обрамленное темными вьющимися волосами, с проглядывающей сквозь тонкие черты давней обидой и даже ревностью. И второе — чуть более грубое, чуть более самовлюбленное, уверенное и… лживое. Шевалье де Лоррен все время врал, он ведь предатель. Теперь в зеркале один лик — тот же изнуренный внутренними переживаниями образ герцога Орлеанского, младшего брата великого короля Людовика Четырнадцатого, и за ним гонится по-прежнему война, о которой он мечтал с детства, и полуматериальные призраки-иллюзии прошлого. За его спиной — роскошно украшенные апартаменты проклятого дворца, который сводит его брата с ума, и никто, никто этого не замечает, кроме него. Быть может, злой гений — это строительство дворца в Версале? Если он извратил разум короля, то он мог нашептать неправду и другим… Но разве извинит это заговорщика? Конечно же нет. В эти минуты, когда он лежит у себя в покоях и бездумно смотрит в высокий потолок, Филипп понимает, насколько, в сущности, одинок. Генриетта едва ли захочет с ним говорить: она вся в мыслях и мечтах о его брате-короле, и хотя она добра, но скажет наверняка пустые слова соболезнования. Мать и отец давно уже в могиле, но даже будь Анна Австрийская жива… Едва бы он пошел к ней. Среди дворян или даже слуг у него не было кого-либо более приближенного — все это ему заменял один-единственный шевалье де Лоррен. Брат… Людовик, наверное, как всегда занят делами королевства. Филипп лениво задумывается, не зайдет ли старший поговорить с ним. Возможно. Но случись ему спорить, он бы на это не поставил. Он искренне удивляется, когда замечает, с какой легкостью смеются придворные, как ловко скользят по паркету, как изящно ставят ноги в дорогих туфлях. Туфли… Ему самому обувь и роскошные наряды опостылели. Герцог Орлеанский боится даже пройти из одного конца комнаты в другой, потому что с исчезновением шевалье пропала и теплая рука, на которую он всегда мог опереться. Он лишен не только опоры, но и смысла наряжаться, улыбаться, танцевать... Разве что существовать. Он может случайно оказаться нужным брату. Франции. Воспоминания о том, как он лежит на коленях де Лоррена, смеется и пьет вино, похожи на осколки стекла от разбитого зеркальца, впивающиеся в ладонь, и ранки кровоточат, а кровь Бурбона алыми каплями срывается с пальцев и собирается в маленькую лужицу на полу. Думая, что терять ему больше нечего, Филипп уже не пытается и что-то приобрести.