Намордник

Он не тот, кем его привыкли считать. Ему никогда не нужна была эта чертова жалость и сострадание. Он точно скоро сорвется. Салу вовсе не нужно носить протез. Он бы мог обойтись и без него. Да, первое время люди бы шарахались в разные стороны, только завидев отвратное зрелище, но со временем бы точно привыкли. Такова природа человека – со временем привыкать ко всему. Протез - всего лишь гарантия того, что пес не кинется на человека. Сал носит его только чтобы скрыть свое настоящее омерзительное «лицо», которое не в силах изменить никакая операция или поход к психиатру. Он – сорвавшийся с цепи пес, на котором остался трещащий по швам намордник. Он мастерски втирается в доверие всем, за исключением… Тодд видел его насквозь, чувствовал, как глаза, перемазанные чем-то черным, пожирают его. Должно быть, только он и осознает, на что способен Фишер, поэтому и не хотел иметь с ним дело по началу. Со временем все как-то закрутилось. «Уж лучше быть правой рукой дьявола, чем стоять у него на пути». Парень взглядом скользнул по расслабленным кулакам незваного гостя. «Сколько нужно секунд, чтобы он дернулся с места и накинулся на меня?», - Тодд должен быть осторожным, ведь сейчас они одни в комнате. Родители заняты своими делами и вряд ли воспримут крик сына за что-то серьезное, скорее всего решив, что они с новым другом решили подурачиться. Стены в квартире толстые… Вот, о чем действительно позаботились Эддисоны. «Сколько сделать шагов, чтобы добраться до кухни?», - парень предугадывает действия Салли, воображая, как отпихнет его к стене, а сам побежит к ящику с ножами. Тодд видит зло. Возможно он чертов параноик, но он не подпустит Фишера к себе. Никогда. Ни при каких обстоятельствах. Всегда будет действовать отстраненно и держать эмоции под контролем, будет молиться, чтобы чертов Джонсон никогда не попросил снять нового друга протез, ведь Ларри никогда не считается с чужим мнением и привык действовать по-своему. Может он и видит, но не признается в этом даже самому себе, ведь ему нравится опасность, чувство незащищенности и риск. Парень видел этих двоих, прямо тут, на втором этаже. Ларри так открыто не клеился ни к кому другому. Даже к Тодду, в котором, по своим словам, и души то не чаял. Ему нравится бояться, подчиняться чему-то огромному, страшному и неизведанному. Интересно, а подсадил ли он нового друга на ту дурь, с которой и сам не слазит? Наверняка закидывает его до отказа, а потом делает, что душе угодно. Рыжий знал и эту черту. Если подумать, он знал о Джонсоне больше, чем знала о нем родная мать. Узнав все это, у нее бы точно не выдержало сердце… «На который час знакомства Салли поимел Ларри с его же инициативы?», - Тодду отвратителен этот парень с подвала, но даже он не достоин того, чтобы с ним расправился такой человек, как Сал. Металист играет с огнем. То, как эти двое шли в обнимку по первому этажу, не оставляло сомнений, что они вместе. Рыжий знал это, поскольку и сам когда-то переживал этот момент, завязывая отношения с Ларри. Тот и вправду гребанный мазохист. Постоянно упрашивал вытворить с ним что-то безумное. Умолял, чтобы с ним говорили, как с отбросом. Понять его, конечно, можно. Столько бед сразу свалилось на его голову. Психика просто на просто не выдержала и дала сбой. Но Тодд не такой: он держался, пытался привести того в чувства и объяснить, что еще не все потеряно. В те времена Джонсон еще не был такой конченной мразью. Его волосы едва касались плеч, а в глазах все еще горел огонек надежды на лучшее, хоть и уже такой слабый. Сейчас он просто гниет изнутри, закидывается дурью, которая, как ничто другое, прекрасно этому способствует. Ведет себя как последняя блядь и готов отсосать прямо под одной из камер Эддисона, только потому, что ему так нравится. Выставить себя блядью не только в глазах Сала, но и еще других людей. Наверняка и ночью он не отстает. В свое время, парень преодолевал несколько этажей, чтобы залезть в окно своего парня и обниматься с ним под теплым одеялом ночь напролет. Сейчас он забирается аж на четвертый, только чтобы уткнуться лицом в подушку, оттопырить зад, позволить Салу грубо отыметь себя, и будет доволен таким раскладом. Станет изгибаться, подставлять задницу и наигранно стонать, всем своим видом демонстрируя, как ему хорошо, когда с ним поступают как с ничтожеством. Он знает, на что нарывается, явно хочет вывести Фишера из себя, и тогда тот снимет свой гребанный намордник, покажет, какой он на самом деле. Это безумно злит. Тодд скрипит зубами и скользит рукой под резинку собственных трусов. Нет, он никогда бы не стал взламывать простенькую систему Эддисона, чтобы иметь доступ к камере на этаже Фишеров. Тем более, ночью он никогда не подгадывал момент, когда эти два придурка, накуренные и бухие, выходят в дальний конец коридора, там, где недавно съехали все жильцы, и по очереди отсасывают друг другу, так, чтобы и пьяный Генри их не услышал. Парень бы не опустился до того, чтобы, тихо всхлипывая, дрочить на парня, который когда-то от него ушел. И уж тем более он не станет замечать, как карие похотливые глаза смотрят точно в камеру, будто видят, что по ту сторону далеко не скромняга Эддисон.