Воспитание

Мы с тобой вместе были на Земле. И честно? Там ничего интересного. Я топил тебя в твоем море снова и снова. И я лишь твой призрак и тебе решать, какое слово важное.

      А пока свет пытается пробиться через завесу плотных штор, вырисовывая прорези яркого света на пыльных стенах, ныло фортепиано. Оно было на удивление хорошо настроено, поэтому даже такая простая мелодия звучала хорошо. Сначала. Спальню заполнял тягучий нудный голос, взгляд его обладателя был рассеян и туманен. Пальцы перекладывались по пыльным клавишам, кеды лениво наступали на педали, и мелодия уже как час не могла остановиться. День сменялся ночью, а ночь — днем и все это за час.       Что-то на этом острове остановившегося и в то же время летящего со скоростью света времени шевельнулось вопреки. Усталое, израненное тело приподнялось на кровати и тут же рухнуло на нее. Простыня прилипла к ранам и отрывалась сложно, больно и противно. Звук трескающихся засохших бинтов резал по ушам. И все же Бельфегор нашел в себе силы подняться на локтях, перевести дыхание и уставиться в спину мальчику за фортепиано. — За всю историю нашего знакомства - это самая безобразная твоя выходка.       А в ответ ничего. — Ты бесишь меня, Лягушка, всегда бесишь, но сейчас что-то новое.       Мелодия начинает приводить в безумную ярость. И безучастность иллюзиониста тоже. — Если бы я не носился с тобой, я бы подумал что ты обкуренный, что ты не настоящий, дерьмовое порождение чьих-то шаловливых ручек, сошедшее на Землю. — В каком-то смысле так и есть.       Принц уставился на запястья в запеченной крови от аккуратных порезов. Проволока, о-бер-нув-ша-я-ся против него самого. — И тогда я решил проверить — настоящий ли ты. — Я помню. — И подвесил тебя к потолку. — Я помню. — А ты, сука, настоящий. — К сожалению.       И Бел с трудом полностью поднимается с кровати. Пространство как будто содрогнулось из-за такого резкого движения, а тягучее время стало жиже. Принц ловит равновесие и, шатаясь, подходит к Франу. А ему откровенно плевать, ему вообще на все плевать, так что ему надо? Ему еще интересна месть? Из-за него он просыпается в девятый раз в этой комнате, в этом времени, под эту мелодию. — Ты не боишься крови? — Бельфегор закрывает парню глаза, в надежде, что это помешает тому играть, но ничего не случилось — мелодия продолжалась, пальцы жили отдельно от всего, как пиявки ползающие по дну, они продолжали играть как ни в чем ни бывало — Ты не боишься, что я выпущу тебе кишки? — В третий раз?       Да, кстати. Такое уже пробовали. И Принц в замешательстве убирает руки, оставляя на лице Франа красные отпечатки ладоней, его собственную кровь. Она уже не приводит в восторг, хотя в первые четыре раза она еще как-то действовала на Бела. — Я убил тебя тремя разными способами. И три раза глянул на твой тонкий кишечник. Я убежал за пределы замка, я утопил себя, я изнасиловал тебя. — Возможно. — Так было! — Все в этом мире возможно. — Ты не добьешься от меня ничего другого.       И вот тут мелодия обрывается громкой тяжелой нотой и кулак иллюзиониста впечатал несколько клавиш вниз. Принц впервые видит такого Франа, а тот поворачивается с пустыми глазами и приоткрытым ртом. Не расстроенный, не раздраженный.       Мелодия обволакивает уши, голова как будто набита ватой. Ужасно. В комнате пыльной и темной двое — пианист и раненный Принц, лежащий на огромной кровати, прилипший к простыне. Бельфегор еле находит силы, чтобы встать и отодрать от запекшихся ран клочки ткани. Фран все также сидит спиной, как робот, как зомби. Что-то изменилось, и тут Бел понял, что клавиши по-прежнему вжаты и мальчишка больше не может на них играть. — Что тебе от меня нужно? — Что тебе от меня нужно?       Бельфегор берется за стилеты, так кстати лежащие рядом, а потом не поддается на провокацию. — Я так понимаю, насилием тут не поможешь. — Не так уж ты и гениален, — звук оборвался.       Принц удивленно приподнимает голову, но тут же проваливается в темноту. И видит море. Вернее, как море… Не ветер, а какой-то пустой стерильный сквозняк наполняет белую толстовку и Потрошитель становится похож на большую медузу. И был виден только серый крупный песок, на который катится множество черных волн. Запахло водопроводной водой и небо разделило множество молний. — Потому что за маской убийцы ничего не стоит. Это весь ты. Хочешь — и ты смоешь всех в океан, хочешь — утопишь всех, всех, до кого ты дотянешься. Но большего ты не знаешь, не умеешь, ты просто невероятная масса мертвой воды, сильная и тупая.       Фран стоит рядом, такой яркий и неуместный. Он презрителен и выражает крайнее отвращение. — Ты не сможешь прикрыться профессиональной деформацией. Ты считаешь, что можешь относиться ко мне как к марионетке, игрушке на один раз, которая так легко сломается. Ты можешь просыпаться целую вечность. Мы как напарники притерлись идеально. Признай меня стоящим рядом. И это ты мне подарил эту шапку, расписавшись в том, что не хочешь причинить мне вред.       Фран стремительно подходит, прижимая Принца к себе, кладя голову тому на плечо, все также безучастно наблюдая за его действиями. Пока на животе иллюзиониста не расползается огромное багровое пятно. — Ладно, я понял! — рявкая, Бельфегор поднимается на кровати. За окном яркий летний день. И в комнате не пыльно. И даже не стоит фортепиано. Внизу слышны приготовления к обеду, обычные выкрики Скуало. Все идет как надо, но Принца лихорадит, это все сон, это тот же кошмар, он решил оставить его здесь навсегда.       Но Бел спускается к обеду и на него устремляются взгляды всего отряда. Принц впервые опоздал на трапезу, но один человек не смотрит на Бельфегора. Фран продолжает ковыряться в макаронах. Отряд переводит взгляд на еду и продолжает обсуждение чего-то интересного. — Д-доброе утро.       Так наступил день, когда Принц впервые пожелал доброго утра.