grl pwr

– Душно сегодня, – жалуется Чэнлэ, обмахиваясь тетрадкой по истории – серьезно? кто вообще в здравом рассудке зубрит уроки летом? – исписанные листики тихо шелестят, создавая небольшой поток сквозняка. На ней надет полосатый топ приятных пастельных оттенков, выставляющий обнаженные плечи напоказ, и короткая плиссированная юбка с завышенной талией. Светлые волосы убраны в высокий тугой хвост, кончик которого мажет по худым выступающим лопаткам в такт мельчайшим движениям и поворотам головы. Джено засматривается на открытую изящную шею, взмокшую и блестящую под лучами солнца почти как от хайлайтера, и едва не уезжает с сидения трибуны вместе со скейтом, который стоял под ногами и который он от скуки двигал из стороны в сторону. Чэнлэ тут же ловит его своими тонкими ручками. – Ты что, от жары совсем перегрелся и в обморок падать вздумал? – Ага, – лениво бросает он, ну не объяснять же, что просто залип на ее торчащие под тканью топа соски – прости, – и как только находит равновесие, отстраняется, перехватывая тонкие кисти рук и перекладывая их обратно ей на колени, чтоб Чэнлэ лишний раз его не касалась. Если Чэнлэ и задевает такое поведение, то виду она не подает. Улыбается мягко и опять принимается размахивать тетрадкой перед лицом. Джено жаль ранить чувства подруги, но еще больше ему жаль раниться самому. Поэтому к черту это. Он тянется к соседнему сидению за ледяной колой, чтоб хоть немного отвлечься и остудить мозги. Пластик уже весь покрылся «испариной» и теперь с бутылки стекает немного конденсата, поэтому ладонь тут же становится мокрой. Газировка стремительно нагревается. Чтобы заполнить тишину хоть чем-то, Чэнлэ достает телефон и включает совместный трек Блэкпинк и Дуа Липы. Все равно стадион заброшен и настолько старенький, что о нем почти никто не знает, так что можно хоть порно включать на всю громкость – никто не осудит, потому что некому. Джено закатывает глаза, когда раздаются первые ноты «девчачьего» трека, но вслух ничего не говорит. Пусть лучше так, чем еле слышный шелест высохшей травы да надоедливый стрекот кузнечиков. Лето липнет к коже загаром и пылью, поднимаемой с дорог подошвами кроссовок, и рождает апатию. Это первое лето на памяти Джено, которое не приносит должного удовлетворения: они уже выросли из периода беззаботного ковыряния в песочницах да угорелого бега по всем окрестным дворам в казаков-разбойников, когда не смущает ничего, даже запачканная одежда к концу дня; но еще не достаточно повзрослели, чтоб дворовые игры сменились походами по клубам в компании алкоголя и легких наркотиков. Они зависли в этом пограничном состоянии, между детством и взрослением, и томятся под жарящим солнцем, бесцельно слоняясь по городу. Год назад все ощущалось иначе: ярче горели звезды в небе по вечерам, а днем дух захватывали проплывающие мимо облака – их так хотелось коснуться хотя бы кончиками пальцев. Джено подпрыгивал вверх, тянулся руками к бескрайней синеве, смотрел во все глаза, впитывал, и не считал это глупостью. Сейчас же он сто раз подумает, прежде чем сделает лишний шаг, прежде чем остановится посреди нигде и посмотрит наверх. А Чэнлэ теперь разглядывает небо только через призму камеры телефона, когда делает фотографии для своего инстаграма. Морщит свой носик, когда долго не получается найти удачный ракурс. Постит снимки, редактируя их почти до неузнаваемости – выходит красиво, но не передает естественных красок природы. Они нынче не котируются. Еще год назад не было этой влюбленности в Чэнлэ, которая так не к месту вспыхнула у Джено в груди и которую он лелеет; и прячет – по многим причинам. Как и не было тогда ничего сакрального в том, чтоб засыпать в одной постели почти в обнимку под нетфликсовские сериалы нонстопом, когда они устраивали ночные киномарафоны. И так забавно было наблюдать за Чэнлэ, щеки которой стремительно краснели при виде старшего брата Джено – тот иногда вваливался в его комнату и падал между ними, в свойственной ему манере смеясь «разделю ненадолго вашу парочку неразлучников». И залипал вместе с ними в происходящее на экране. Чэнлэ затихала и замирала, боясь лишний раз даже шевельнуться, хотя обычно всегда смотрела сериалы не стесняясь громко комментировать почти каждую минуту, забавно при этом жестикулируя. Она практически с ясель считала себя влюбленной в старшего брата Джено и думала, что это навсегда. Джено смеялся – всегда только по-доброму – и сливал ей всю информацию и даже его фотографии из личного архива, даже если она сама не просила. И это было так правильно и как будто бы действительно – навсегда. А потом в начале триместра в их класс перевелся Донхек. Чэнлэ за ним какое-то время просто наблюдала со стороны, пока тот плавно вливался в их компанию, а где-то через неделю она схватила Джено за руку на большой перемене – по ощущениям как будто сдавила тисками все его жилы, пережала все вены, которые, как оголенные провода, были перед ней беззащитны и чувствительны, и от соприкосновения между ними произошел такой скачок напряжения, что организм Джено начало сбоить. Она мялась, переступая с ноги на ногу, страшно волновалась и покусывала нижнюю губу. Сообщила немного дрогнувшим голосом «мне кажется, мне нравится Донхек». А руки Джено из хватки все еще не выпускала – пальцы побелели от силы захвата, словно в меловой крошке – и его организм, совершенно точно, дал сбой. Сердце заворочалось под грудью, как будто напоминая Джено, что оно у него есть. Что оно растет, полнится любовью, всеми этими чувствами, и готовится вырваться из реберной клетки куда-то под носки массивных кроссовок Чэнле. И вот Джено учится дышать заново. Делает маленький опасливый вдох, а потом медленно выдыхает. И еще долго-долго не может решиться на новый. Как будто теперь, с этим сердцем, живым и бьющимся, так громко о себе заявляющим и отчаянно рвущимся к Чэнлэ, дышать в разы труднее. Поэтому, когда она начинает говорить про Донхека, слушать ее оказывается невыносимо. Это новые ощущения, и нужно время, чтоб к ним привыкнуть. А так хотелось, чтоб все было понятным и привычным, чтоб все «навсегда». – Может в Мак? Там хотя бы кондиционеры работают, – Чэнлэ надоедает обмахиваться тетрадкой, она тянется к валяющемуся в ногах рюкзаку и наскоро пихает ее туда, не особо заботясь, что листы будут смяты. В ее сумках всегда беспорядок, Джено ненавидит копаться внутри, если она что-то просит достать. Однажды он так напоролся на маникюрные ножнички, поранившись до крови. – Мм, – тянет унылое, – только ребят дождемся, скоро подойдут. Смотреть на Чэнлэ – все равно что смотреть на зенитное солнце: долго не получается при всем желании, глаза тут же начинает щипать. Она вся аж подбирается, загорается как лампочка и ей не нужно спрашивать вслух «и Донхек?», чтоб Джено понял. Он кивает «и Донхек тоже». Сердце у него не на месте. – Слушай, – вдруг меняет направление разговора Чэнлэ, – мы уже сто лет у тебя не зависали, а там как раз у «странных дел» сезон новый вышел. Может посмотрим на днях? Чипсы, там, кола, и бессонная ночь вся только наша. Как тебе идея? Джено на секунду – только на одну, на очень короткую – радуется ее предложению. Радуется, чтоб тут же дать себе мысленно пощечину: это очень, очень-очень плохая идея. Лежать рядом с Чэнлэ на одной кровати, плечом к плечу, чувствовать исходящее от нее тепло и в голубоватом освещении наблюдать ее мерно взымающуюся грудь – идея просто хуже некуда. Она такая живая и подвижная во время просмотра, вертлявая, что ее майка обязательно будет задираться, обнажая полоску кожи на плоском животе. Бронзовую, даже в этом холодном свечении с экрана, и Джено не уверен, что не захочет попробовать впитавшую в себя жаркое солнце кожу губами. Что не захочет задрать ее майку еще выше, а шорты, наоборот, стянуть ниже, до самых колен или снять их вовсе. Он жмурится до цветных весело скачущих перед глазами пятен и отрицательно мотает головой. Врет: – Я уже посмотрел на днях. И чтоб как-то подкрепить свои слова, вбрасывает спойлер, подсмотренный на просторах интернетов, что в конце сезона умрет ее любимый персонаж. Джено специально гуглил информацию, потому что Чэнлэ очень ранимая и ее может задеть даже смерть персонажа массовки, что уж говорить об одном из главных героев. Поэтому он должен был быть готовым. Они должны быть готовыми. Хотя в «мы» больше нет никакого смысла. Прежде, чем Ченлэ успела бы начать возмущаться про спойлер, они замечают идущих к ним с другого конца стадиона Донхека, Ренджуна и Чону – последняя на ходу чешет свою невозможную рыжую гриву. Когда мальчишки галопом взбираются прямо по трибунам, игнорируя существование лестницы (одна Чону, вздернув свой аккуратный подбородок, неторопливо приближается к ним положенным путем), и оказываются перед ними лицом к лицу, Джено наблюдает, как щеки Чэнлэ наливаются красным и она спешит отвести взгляд в сторону. Смущается. Старается не выдать своей в Донхеке заинтересованности. И упускает момент, когда тот достает из целофанового пакета мороженое и прикладывает холодное к ее щеке. Чэнлэ ему нравится, и это очевидно всем присутствующим, кроме самой Чэнлэ. Но рано или поздно до нее дойдет тоже. Джено отворачивается. Сосредотачивается на разглядывании деки скейта под своими ногами, щебня вперемешку с мусором, обшарпанных трибун стадиона, краска с которых от старости уже прилично облупилась. Он осматривает с преувеличенным вниманием все вокруг, лишь бы не замечать, как эти двое друг к другу тянутся. Его сердце становится больше, чем клетка из ребер. Мечется загнанной птичкой и рвется, рвется с такой силой наружу. Город утопает в июльской тоске и беспощадных солнечных лучах. Последнее лето перед университетом обещает быть долгим и аномально жарким.