Freedom

В моей руке лежал крупный бутон розы сорта «Freedom». Ее кровавый цвет напоминал о том, какой ценой достается эта самая свобода. Роза была единственным цветным пятном в сером мире, окружившем меня: серое небо, серая пожухлая ноябрьская трава, серые деревья в отдалении, мой серый свитер, ее серое надгробие… Я принес розу для нее, в знак того, что любил ее когда-то, но когда ее не стало, это чувство ушло, забрав с собой все остальные: радость, грусть, скорбь, счастье стали для меня не более чем статьями из словаря. Я принес розу для нее, но не спешил класть цветок на холодный камень с ее именем. Красный цвет бутона напомнил мне ее губы. Болезненная яркость на фоне побледневшей кожи делали ее по-своему прекрасной в последние дни жизни. Когда у нее поднималась температура, била мелкая дрожь, на лбу выступали капли пота, дрожащий рот алел, как цветок в моих руках. Она была прекрасна в эти минуты. В белой больничной рубашке, на белых простынях, под белым одеялом, казалось, что она облачена в свадебный наряд. Жених нетерпеливо ждал у алтаря свою невесту, наверное, она спешила к нему. Но им был не я, а Смерть. Я думал, что любил ее сильнее всех на свете, оказалось, он любил ее больше. Прожилки на лепестках явно ощущались под кончиками пальцев и я вспомнил ее руки. Такие же бархатистые и холодные на ощупь. Болезнь высушила ее, она стала призрачно-худой, вены явно выступали под полупрозрачной кожей. Держа ее за руку, я ощущал, как медленно, из последних сил течет по ним кровь. Венозная сетка просматривалась по всей ее коже и делала ее похожей на мраморное изваяние, особенно в последние дни, когда ей уже не хватало сил на то, чтобы говорить. Если бы она и вправду окаменела тогда, получился бы самый прекрасный скульптурный портрет. От бутона оторвался лепесток и упал на редкую омертвелую траву и в памяти всплыли ее последние минуты. Она сидела на своей постели и смотрела в окно, вдруг дыхание стало тяжелым, прерывистым, она закашляла, а потом я увидел как на одеяле появилось кровавое пятно, кровь стекала с ее губ, по подбородку и шее, она откинулась на подушки. Я метнулся к ней и что было сил сжал ее руку, все вокруг словно заволокло туманом… Потом меня долго упрашивали отпустить, говорили, что все кончено, что я должен успокоиться. Тогда я в последний раз взглянул на ее лицо – и не узнал. Оно приобрело цвет воска, безжизненные мышцы сделали его симметричным, синие выцветшие губы до странности крепко сомкнулись. В тот момент оно показалось мне безобразным, сдержавшись от того, чтобы поморщиться, я спешно вышел из палаты. Ее похоронили через день. Я был спокоен, и молча бросил горсть земли на опущенный в яму гроб. Кто-то за спиной шептался, удивляясь моей холодности, но откуда им было знать, что под землей останется всего лишь отвратительная восковая кукла. Мне же не давал покоя вопрос о том, как смерть, своим приближением делавшая ее изящным произведением искусства, так обезобразила ее в одночасье. Порыв ветра расшевелил бутон, и мне показалось, что в руках у меня ее сердце. Маленькое, трепетное, алое… Доктора говорили, что мне нельзя долго находиться подле нее, я мог заразиться, но я не слушал их. Мы сидели вечерами одни в палате, я читал ей вслух, как маленькому ребенку. Она ведь и была маленькой, как кукла с большими светло-голубыми глазами и длинными черными волосами. Если ночная прохлада забиралась в палату, она просила обнять ее. Я крепко прижимал к себе ее хрупкое тело и чувствовал как отчаянно колотится ее сердечко. Боролось ли оно за жизнь? «Но жизнь слишком жестока для тебя, моя маленькая принцесса, - думал я. – Небесные сады куда лучше подойдут тебе». Возможно, оно и было виновником изменений, произошедших с ней. Лихорадочно сокращавшаяся мышца, из последних сил перегонявшая кровь по умирающему телу, будто отбивала «я жива» в своем бешеном темпе. Это безнадежное рвение и придавало ей ту особую красоту. С последним ударом сердца, ее душа покинула ненужный более сосуд и отправилась в свой неведомый живущим путь. Незачем заботиться о том, что осталось позади. Ветер стих, но ощущение, что в моих ладонях трепещет живое сердце, так и не прошло. И мне не хотелось оставлять его здесь, на холодном куске гранита среди погребенных костей. Странное желание наблюдать умирание цветка проснулось во мне. Будет ли его смерть похожа на смерть той, которую я навещал сегодня? Я принес розу для нее, но теперь, уходя, забирал цветок с собой, пряча от пронизывающего осеннего ветра.