Буква "А"

Дождь беспорядочно стучал по железной крыше над головой, его потоки с шумом, напоминающим голос горной реки, неслись по водосточной трубе и выплескивались на мостовую. Раздавались шлепки по лужам ног тех, кому в такую погоду не посчастливилось оказаться на улице. Мне же повезло больше – в старой полутемной мансарде я был спасен, по крайней мере, от сырости. Холод в моем чердаке хозяйничал почти всю осень, зиму и половину весны. Можно было, пожалуй, затопить печь, но денег на дрова у меня в этом месяце не оставалось, как ни крути, так что пришлось укутаться в старое пальто. В таком виде я сидел за рабочим столом напротив окна и битый час пялился на пустые листы бумаги, не в силах выдавить из себя ни строчки. По полу вокруг были разбросаны другие листы – исписанные ровным почерком, но порванные и измятые. Это – черновик рассказа, который завтра ждет издатель; который, если бы оказался хоть сколько-то удачным, позволил мне скромно, но все-таки кормиться целый месяц и заплатить хозяйке квартиры. Который позволил бы жизни течь в привычном русле. Мог бы. Вот только накануне дня сдачи я, внезапно, решил перечитать свое творение. Странно, никогда не делал этого, всегда был уверен в написанных словах, но в этот раз… С каждой секундой, что взгляд скользил по строкам, от страницы к странице, меня охватывало все большее отвращение – и, наконец, рукопись оказалась разорвана, а я остался один на один с чистыми листами и пустой головой. Разумно было бы побороть этот глупый порыв, собрать разбросанные по комнате листы, аккуратно переписать и сложить их и завтра утром отнести издателю. «Остроумная» история, не содержащая ни слова правды, ни одного честного чувства, ни одной светлой мысли. Я не знал, как поступить – с одной стороны рассказы всегда кормили меня, не требуя ничего взамен, разве что львиную долю моего времени. С другой стороны, я чувствовал себя так, будто нахожусь на содержании у вора – ведь до сих пор я писал, пересказывая на свой лад услышанные от других истории… Мерно тикали часы на стене, отсчитывая секунды, минуты и часы моего бездействия. Чтобы хоть как-то подавить растущий внутри гнев, я занялся тем, что старательно нарисовал на листе букву «А». Большую и красивую, похожую на вензель, украсил ее завитками, узором из листьев и цветов. Расположилась она в левом верхнем углу листа, там, где должен начинаться первый абзац. Оставшись довольным работой, я отложил ручку. Мыслей в голове не прибавилось, но появилось какое-то удовлетворение от того, что мне удалось создать что-то самому, из ничего. Как будто провел линию горизонта в пустом пространстве, таким образом обозначив в собственном мире небо и землю. Спина затекла от долгого сидения и я поерзал на стуле, чтобы принять более удобное положение. Это не помогло, пришлось встать. Для разнообразия я выглянул в исполосованное дождевыми каплями окно. Внизу на другой стороне улицы открылась дверь канцелярской лавки и оттуда показалась девушка. Я видел ее там каждый день – боязливо выглядывающую из двери, а потом со свертками направляющуюся куда-то с очередным поручением. Эта девушка жила в каморке над лавкой, кто-то говорил, что она сумасшедшая, кто-то – что святая, некоторые считали просто идиоткой. Никто ни разу не слышал, чтобы она проронила хоть слово, зато отмечали проникновенный взгляд крупных, словно на иконах глаз, впрочем, обычно она не смотрела на людей, а устремляла взор в какие-то неведомые дали, то улыбалась, то пугалась неизвестно чего. Вот и теперь, переминаясь с ноги на ногу, она вышла на улицу и закрыла за собой дверь. Тут случилось то, чего я никак не ожидал увидеть. Обычно неуклюжая и угловатая, высоченная девица с худым лицом и оспинами на впалых щеках, расправила сутулую спину и, грациозно поворачивая длинную шею, огляделась по сторонам. Определив, наконец, куда ей надо, она направилась в нужную сторону. Но как она это делала! С королевской осанкой, она сделала шаг вперед. Не перепрыгивая луж, не приподнимая подола, она буквально скользила. А какой-то момент мне показалось, что она идет по поверхности воды, или даже парит над ней. Похоже, я слишком пристально смотрел на нее, так что она спиной почувствовала это и на ходу обернулась. Не знаю, в самом ли деле она видела меня среди серых дождевых потоков, или мне показалось, но глаза ее цвета пасмурного неба, устремились на меня. Я отвернулся, ведь казалось, что она видит не только сквозь дождь, но и через меня самого. Решив, что наблюдатель в окне не стоит больше внимания, девушка продолжила свой путь, так же легко проплывая по скользкой мостовой. Наверное, эта отрешенная мнила себя волшебницей или королевой какой-то ведомой лишь ей страны, иначе сжалась бы, подобно напуганной кошке, и скоро умчалась бы, натыкаясь на предметы, заметив, что на нее смотрят. Но даже глядя на меня, постороннего, она не покинула созданного ее фантазией мира. Кто знает, может, я на мгновение стал его частью. Я отвернулся от окна и оглядел свою комнату, сделал пару шагов. Под ногами жалобно захрустела выброшенная бумага. Странное чувство, нечто среднее между обидой и завистью, овладело мной: идиотка живет в собственном мире, а я, выпускник университета – рву куски от чужих, лишь бы получить несколько монет, которые позволят мне существовать вместе со всеми в этой общей дыре, в которой суждено прозябать всем, кому не удалось построить в своем воображении обитель для усталой души. Я был готов расцарапать себе щеки в кровь, настолько я был зол на себя за это, но тут вспомнил про лист с буквой «А», которую нарисовал несколько минут назад. «Вот же, начало положено», – подумал я, хватая бумагу и не спуская с нее глаз, уселся обратно на стул. Литера стала началом совершенно нового мира, где еще ничего не было решено – каждый миг, каждое дуновение ветра зависело от меня. Сознание рисовало новые и новые картины, перо едва поспевало за ним, чтобы занести на бумагу их описание. Не помню, как и когда я закончил работу, но проснулся за полдень, сидя за столом и уронив на него голову. Наверное, все привиделось, - подумал я. Придется, чтобы не умереть с голоду, нести то, что написал до этого, как бы не дрожали руки от желания окончательно изорвать в клочки и сжечь ненавистную рукопись. Тут я обратил внимание на свои перемазанные чернилами пальцы и кучу исписанных быстрым, косым почерком листов. Обычно я так не пишу – ведь получается неразборчиво, но в этот раз читалось каждое слово. Я пробежал глазами несколько строк из того, что, казалось, было набросано в бреду – оно не шло ни в какое сравнение с выжатыми сюжетами предыдущих работ! Я сам удивился живости языка, которым написал это, разнообразием эпитетов в описаниях и… проникновенности сюжета. Никогда я не смог бы создать подобное! Кто сделал это за меня? Обнаружив последний лист, я нашел, что произведение завершено, поставлена грамматическая и логическая точки. Пробило час дня – в два встреча с издателем. Что же – это шанс, пусть лучше работу вернут и назовут бредом, чем примут и напечатают то, за что потом мне самому будет стыдно. Отчего-то я перестал бояться того, что рукопись не примут, согревало одно ее существование. Нет! Я был готов до последнего защищать ее перед самыми влиятельными критиками. Впервые в жизни я любил то, что написал. Спешно сложив работу и убрав ее в папку, я умылся, оделся и выбежал на улицу. Солнце по-весеннему согревало мрачный квартал, камни мостовой высохли, только кое-где оставались лужи. Я поспешил по знакомому адресу и тут снова увидел ее. Девушка из канцелярской лавки шла по улице привычной неуклюжей походкой, она заметила меня. Кажется, она поняла, что я знаю ее секрет и бледные губы тронула едва заметная улыбка. На мгновение некрасивое осунувшееся лицо стало лучезарным. Не замедляя шага, она направлялась по своим делам, я обернулся ей вслед. Покачиваясь, она не заметила, как прошла по луже. То ли солнце в глаза исказило видение, но мне показалось, что ее обувь не оставила на асфальте мокрых следов.