Расцветая

       Однажды, наблюдая её смерть в очередной раз и издевательски усмехаясь, я понял кое-что важное. То, что мне давно стоило понять, то, что было и так понятно, но то, что я упрямо игнорировал, не желая замечать…        Её смерти и эти цветы.        Странные цветы, прорастающие прямо в её теле, и каждый раз, когда я отсекал один из них, она хрипела, не в силах закричать. А мне было весело. Потому что этот чертов мир прогнил, — так я думал, — потому что Босс… нет, Папирус снова сорвался на мне. А я сорвался на ней. Потому что будь таким, как все, или тебя забьют камнями.        Или костями.        Не суть важно.        И каждый раз, когда она улыбалась мне, несмотря на все её смерти, душа у меня странно ёкала. Возможно, мое выражение лица при этом как-то менялось — или улыбка становилось кривой, или глаза вспыхивали как-то ярче. Не знаю. Единственное — меня всегда это бесило. Хотелось влепить ей костью по голове и прошипеть: «Пойми уже, идиотка, — убей или будь убитым!»        Ну, вообще-то, я так и сделал как-то раз.        Она снова улыбнулась в ответ и привычно тихим голосом сказала: «Не в этом мире».        Не знаю, что она тогда имела в виду. Сейчас у меня нет возможности спросить её об этом. И никогда уже не будет.        Никогда.        Никогда.        Столько вопросов, которые я не задал ей — не успел до того, как она перестала говорить, или не успел до того, как она умерла окончательно. Столько моментов, когда я мог повести себя по-другому, сделать так, чтобы она выжила, и, может, она смогла бы дожить до конца Подземелья и как-то переубедить Азгора, я бы помог ей, я бы смог, я бы, черт возьми, смог!..        …Но не успел.        Её душу забрали и разрушили барьер. Все монстры вышли на Поверхность, занимаясь кто чем хочет.        А я остался внизу, пряча крохотный осколок её души — тот, который она отдала мне когда-то, улыбаясь. Она не смотрела на меня тогда: цветы уже закрыли ей лицо, и мне приходилось вести её за руку. Теплую, маленькую и нежную.        Фриск никогда не делала никаких ответных шагов ко мне. Ни когда я её обнимал, пытаясь защитить, ни когда мягко поцеловал её в щеку или держал за руку. Потому что, если по сути, делал это я, а не мы.        Да и, впрочем, неважно.        Единственный раз, когда она сделала хоть что-то, остался в моей памяти рубленой незаживающей раной.        Мы — нет, я и она — уже были возле Нового Дома, почти уже зашли в него, как нас — черт, меня и её — атаковал какой-то безумный Фроггит. Для меня и до сих пор осталось загадкой, почему он это сделал. Смысла разбираться в этом уже нет. Напал — и все. Она не успела увернуться, и её душа замерла, собираясь дрогнуть и рассыпаться. Я едва успел подхватить Фриск, когда она падала, и бережно уложил себе на колени — так, чтобы она хотя бы умирала перед новым перезапуском не так болезненно.        А она неожиданно схватила меня за ладонь, больно сжала, а другой рукой — только подушечками пальцев — коснулась моей скулы.        И сказала что-то.        Я не уверен, что именно.        Кажется, «Санс».        «Я люблю тебя».         — И я тебя, милая, — прошептал я тогда, сжимая её ладонь в ответ.        Душа все-таки раскололась, но не успела рассыпаться: из ниоткуда появился сосуд для неё, а рядом оказался мрачный Азгор. Он бросил на меня угрюмый взгляд и быстрым, воистину королевским шагом ушел обратно в дом. А я остался ждать перезапуска.        Его не последовало.        Ни через минуту.        Ни через две.        Ни через час.        И до сих пор.        И тогда… я умер.        Не физически — физически я был полон сил (но не энергии), здоров (но не психически) и так же силен (но не духом).        Умер для всех, и больше всего — для Папируса, который в последний раз посмотрел на меня так презрительно, как не смотрел никогда раньше, и ушел со всеми на Поверхность.        Вряд ли меня это волновало тогда. Вряд ли это волнует меня сейчас.        Будет ли что-то меня волновать теперь когда-либо?..        Я не знаю.        Знаю только одно: где-то внутри меня, на душе, на ребрах… где-нибудь… прорастает новый золотой цветок, так дурманно пахнущий и уносящий меня в прошлое.        Где была жива она.        Где радостно цвели от счастья мы, а не я и она, и без этих цветов, чтоб их…        …расцветая…        …и снова умирая, возрождаясь, замечая новый цветок и снова умирая, и так бесконечно.        Она была сильной.        …Жаль, что я не заметил этого раньше.