Неубиваемый

– Так это ты был Двадцать Первым, бывший наследник на место Десятого босса Вонголы. Реборн ожидал увидеть кого-нибудь покруче. Семнадцатилетний сопляк выглядел совсем мягким. Более того, он не производил должного впечатления на киллера. Мужчина слышал много слухов о Двадцать Первом – человеке, истребляющем мафию, преследуемом Вендиче и способном одним взглядом подчинить себе своего заклятого врага. Больше всего разговоров было о его пламени – одно из проявления изомерии, Солнце и Небо. Чем больше он развивал свои способности, тем быстрее росла подчиняющая сила его пламени. Посмертная Воля, подавляющая чужую волю. Звучало пугающе. И сейчас перед Хитманом стоял человек, которого ставили на одну с ним ступень – лучшего в мафии. Гордость Реборна явно пострадала, когда он увидел обыкновенного мальчишку. Мальчишку! И вот он нагонял ужас на мафию? – Хаос, – поприветствовал его Тсуна. – Рад встрече, Реборн. Как поживаешь? Вместо ответа киллер выстрелил в него. Потом всё же отдал мальчишке должное – он схватил пулю голой рукой. Она продырявила ему ладонь, но рана быстро затянулась. Способность Солнца. – Это было грубо. Савада сжал пулю в кулаке, раскрошив её. – Мне нужна твоя голова – и я её получу. Но сначала скажи, какую цель ты преследуешь. Зачем ты охотишься на мафию? Для чего убил Колонелло? Почему ты уничтожаешь кольца? Он сдул пыль с ладони. – Я должен разрушить мир. Если не могу её спасти, то мне ничего не остаётся, кроме как помочь ей. «Он верит в то, что говорит». Хитман видел такую же уверенность у детей, которые утверждают, что их зубы забрала фея, а Санта оставил подарки. Или у безумцев, говорящих о несуществующих мирах. Савада Тсунаёши мог быть и тем и другим. – Гоменасай, Савада, но сегодня это твой последний день. – Смерть не остановит меня, – грустно ответил Тсуна. – К тому же, я не хочу опять начинать сначала. Если кто и умрёт сегодня, так это ты, Реборн. Сначала сзади Тсунаёши появилась рябь, будто позади него была прозрачная стена воды. Затем из неё выпрыгнул волк с красным правым глазом, он оскалился и зарычал на киллера. У ног Двадцать Первого появился ещё один, третий и четвёртый вышли в сопровождении человека. Мужчина не дрогнул, когда увидел, кто это. Может быть, он даже не удивился. – Предатель,– ядовито выплюнул Хитман, – решил пойти по стопам Деймона Спейда? – Ку-фу-фу. Рокудо Мукуро улыбнулся, остановился рядом с Тсуной и положил локоть ему на плечо. Если Тсунаёши раздражало пренебрежительное отношение Мукуро, то он это не показывал. – Двадцать Первый сделал заманчивое предложение: уничтожить этот прогнивший насквозь мир и построить новый. Я своими глазами увидел, что он стоящий союзник, поэтому надобность в Вонголе отпала. Кстати, всё не было момента поблагодарить тебя за то, что ты сделал это маленькое чудовище. Рука в перчатке погладила волосы Тсунаёши. Лицо самого Тсунаёши оставалось нечитаемым, он моргнул. Рокудо усмехнулся. Реборн держал обоих на мушке. Волки оскалились и зарычали, дикими глазами глядя на киллера. – Я говорю: «Спасибо тебе». – Савада Иэясу. Может, проигнорировать? Сделать вид, что я его не заметил, и пройти мимо? Да, хорошая идея. «Неужели ты боишься?» Кому угодно я бы мог сказать, но тебе врать не буду. Я и Реборн. Реборн и я. У нас, понимаешь, особые отношения. Мы могли бы стать любовниками при другом раскладе дел, но наши отношения остановились на соперничестве. Я не помню, как так получилось, просто я перестал чувствовать к нему что-либо: страх, ненависть, уважение. Он стал для меня бельмом на глазу в нескольких жизнях, и мы старались друг от друга избавиться. Как, к примеру, в двадцать первой жизни, где я стал Двадцать Первым. И мне не хотелось бы возобновлять эту вражду. Поэтому я просто прошёл мимо него, кинув Тсуне: – Если решил отдохнуть, я тебя ждать не буду. «Он нападает», – лениво зевнула Интуиция. – Савада Иэясу. Его детский голос мне не нравится так же, как и его взрослый. Слишком назойливый, как и сам Реборн. – Шнурок развязался. Я наклонился и смог увернуться от его пендаля. – Савада Иэясу. Ну, какой же он настойчивый, прямо как продавец косметики. Я поднял голову и увидел пистолет, нацеленный на меня. Давай поиграем в Дашу-Следопыт и решим, что мне нужно сделать: А) притвориться, что я считаю его ребёнком; Б) снова проигнорировать; В) вступить с ним в бой. У тебя есть пять секунд, чтобы определиться. Один.. пять. Ответ неверный. Я выберу вариант Г. – Я очень плохо говорить по-японски. Нет, пожалуй, вариант Д. – Реборн, старина, ты ли это? Е точно будет правильным. – Не мог бы ты убрать оружие? Я присел на корточки. Он пристально посмотрел на меня, потом Леон снова стал Леоном. – Ты что-то хотел? – Да. Я здесь, чтобы сделать из твоего брата фарш босса мафии. Он решил пойти в лоб. За что я когда-то восхищался им, так это за его прямолинейность. Он не лгал, но любил недоговаривать. Мне нравилась его смекалка, импровизация, шарм, эта его ироническая философия, его умение держать лицо. У Реборна был свой стиль, и он никогда не обращал внимания на тех, кто был ниже его по рангу. Киллер вкрутую. Но если этот Проклятый Аркобалено решил со мной поговорить начистоту, то это значит только одно: я привлёк его внимание. И это, отнюдь, не значит, что я ему понравился. – О, звучит интересно, – я не скрывал скуки в своём голосе. – А мне привилегии какие-нибудь дадут? – Нет, – быстрый и безапелляционный ответ, как всегда. А потом такой же быстрый вопрос: – Что ты знаешь о Вонголе? – La Vongola, – протянул я на итальянский манер, – Ну, они склизкие, противные, воняют и на вкус как сопля. Моллюски. Я когда-то пробовал их. После этого меня тошнит от одного упоминания об этих существах. Фу. Их может есть только извращенец, ну, или француз. Я на эту дрянь больше не посмотрю. Реборн смотрел сквозь меня. Моя маленькая шутка вряд ли сбила его со следа. Он хуже любой гончей, потому что если Хитман что-то почувствовал, он обязательно вопьётся в свою добычу. И не отпустит, пока она не умрёт. Такова была его натура – натура стрелка, киллера, убийцы. Но даже он не сможет побежать по двум следам одновременно. И я решил сделать ход кэй*. – Можно взять твою Пустышку? Всегда хотелось посмотреть, что будет, если Аркобалено снимет её. А ещё мне кто-то сказал, будто они живые. Живые соски. Звучит неадекватно. «То, что в одной жизни ты был женщиной, тоже звучит не очень», – ответила совесть.. или Интуиция. Глаза Реборна всегда казались мне мёртвыми и пустыми. Некоторые говорят про искру на дне глаз или какой-то особенный сияющий взгляд, но у него я такого никогда не замечал. Если, когда он был ребёнком, я не мог изменить выражения его глаз, то когда он был взрослым, я не мог увидеть его глаза. Эта дурацкая но-дьявольски-ему-подходящая шляпа всегда была его прикрытием. – Если дотронешься до меня, я убью тебя. Он моргнул. Раньше я думал, что Реборн брезгливый. Иначе, почему он никому не позволял коснуться себя? Теперь я понимаю, что в этом была его фишка. Изюминка. – Как скажешь. Слушаться репетитора-киллера я перестал давно. К тому же, с сегодняшнего дня он репетитор Савады Тсунаёши. А я – всего-навсего Савада Иэясу. *Кэй или кэйма – конь в сёги, как и в шахматах, он может перепрыгивать через фигуры. Его движение было молниеносным, таким же быстрым, как у любого стрелка. И Реборн это отметил. Хитман направил на Иэясу пистолет, в то же время Иэясу дотронулся до Пустышки Солнца. Ему ничего не стоило нажать на курок и вышибить из головы мальчишки мозги. Если, конечно, они были. Но Реборн не выстрелил. Потому что Пустышка ответила. Она вела себя абсолютно так же, как если бы Иэясу сам был Аркобалено и носил Проклятую соску. Младенец почувствовал, как она приятно загудела, будто бы здороваясь с человеком. Глаза у Савады приобрели желтоватый оттенок, оттенок Солнца. Он замер, не обращая внимания на пистолет, не видя его, глядя сквозь него. «Они вошли в резонанс», – подумал Реборн. Хитман никогда не интересовался тем, что чувствуют другие люди, прикасаясь к Пустышкам. Сам он, как её хозяин, не чувствовал ничего. Но слышал, что были случаи, когда Проклятая Радуга могла влиять на людей: одни пускали слюни, другие плакали, когда соски забирали, третьи оставались овощами, как будто Пустышка высосала из них мозги и волю. Всё это только доказывало, что Аркобалено сдерживают тьму, которая сосредотачивается в них. Они приносят страдания. Но Реборн не знал случаев, подобно этому. Соска отвечала на прикосновение человека. И младенцу казалось, что она радовалась. Кусок системы мог радоваться, как ребёнок, когда на него обращает внимание взрослый. «Это абсурд». Он отступил назад. Иэясу так и стоял на коленях с протянутой рукой, глаза его перестали светиться. Пустышка на шее перестала гудеть, замолчала, обиделась. Савада медленно моргнул, было видно, что ясность ума возвращается к нему. Он опустил руку и встал с асфальта, отряхнув брюки от пыли. – Кажется, ей одиноко, – флегматично произнёс он, – Если не будешь заботиться о ней, я её заберу. Что случилось с остальными? «Кажется, от него будет больше проблем, чем я ожидал». Ямамото Такеши был первым и единственным наследником клана Ямамото. Тсуёши никогда не задумывался над тем, чтобы подстраховаться, к тому же, дети – это головная боль, особенно, если они растут без матерей. Такеши обычно никогда не доставлял ему хлопот, вёл себя спокойно, не капризничал, не плакал, если ему было больно, и никогда не просил чего-то для себя. Идеальный ребёнок. Если бы не одно «но»: он отказался становиться следующим главой. Впервые Такеши сказал: «Не буду», – потом поднялся с колен и ушёл. Упрашивать его было бесполезно, он пропускал всё мимо ушей и игнорировал Тсуёши. На вопрос: «Почему?» Он ответил: «Потому что я стану правой рукой Десятого Вонголы». Десятый Вонгола. Младший из отпрысков четы Савада. Семья Савада и род Тсуёши вели свою дружбу с давних времён, тогда предок Тсуёши носил другую фамилию – Асари. А когда прадед Такеши взял в жёны дочь известного якудза, он стал Ямамото. Иемитсу для Тсуёши был как брат, а сыновья Иемитсу были его сыновьями, но он был не готов отдать Такеши Вонголе. Ямамото не верил в наследника, которого видел. Тсунаёши был мягок, как сырое яйцо, и Такеши загнулся бы под ним, потерял свой блеск. Они давно потеряли своё место в Вонголе, как и все остальные Хранители Первого поколения. Джотто, Савада Иэясу, мёртв, как и его воля. «Нет смысла ковырять старую рану». Сам Такеши считал, что это судьба. А если не считал, то был готов пойти на всё, чтобы так оно и было. У него не было ничего, что он мог бы любить. Не было, пока не появился Тсуна. Сначала он не обратил внимания на Тсунаёши: с другими детьми ему всегда было скучно. Но на четвёртом году младшей школы Такеши изменил своё мнение о маленьком трусишке. На четвёртом году у Такеши умерла мать. Тсунаёши плакал молча, слезы лились у него по щекам, но он не рыдал на похоронах, как маленький. А потом пообещал ему быть рядом. И Такеши увидел кое-кого другого, а не вечного неудачника. Он увидел своего лидера. Своё Небо. Именно тот взгляд запомнился ему навсегда – обнадёживающий, доверчивый, вызывающий уважение, такому взгляду хочется подчиниться. И он не сопротивлялся этому чувству. Чем больше Такеши проводил времени с Савадой, тем больше росло чувство. Постепенно бесцельная жизнь стала жизнью ради Тсунаёши. Клан Ямамото был ему не нужен. Если бы он потерял возможность быть рядом с Тсуной, он потерял бы волю к жизни. Это не ненормальное желание обладать мальчишкой, но навязчивое стремление быть рядом с ним, которое, увы, было безответно. Никчёмный Савада считал Ямамото не больше, чем другом, и, конечно же, не помнил ни о каком обещании, данном в четвёртом классе младшей школы. Сначала ему казалось, что этого достаточно. Но со временем то ли Такеши стал жадным, то ли Тсунаёши – слишком безразличен, и Ямамото хотелось добиться большего внимания со стороны Тсуны. Он сверлил взглядом спину спящего Савады, читая про себя мантру: «Посмотри на меня». Он пытался пригласить его прогуляться и, когда получал согласие, старался одеться более стильно. Он просил называть его по имени и старался попасть к Тсуне домой – он чувствовал, что там его дом. На прошлое четырнадцатые февраля он подарил Тсунаёши конфеты. А ещё он всегда заваливал тесты, чтобы побыть с ним на дополнительных занятиях. Всякий раз Такеши терпел крах. Но сегодня ему улыбнулась удача: он нашёл раненного Саваду-младшего на дороге и, конечно же, забрал его к себе домой. –..на.. Суна.. Ёшитсу.. Наёши.. Мне кажется, что кто-то читает индийские мантры. Притом, вместо обычного «Харе Кришна, Харе Рама», которые слышится как «Харешна-харама», он произносит моё имя. Не хватает ещё ударов по барабанам и дребезжащих бубнов в руках, которые будут задавать ритм. И женщин в сари с их кольцами в носу и разрисованными мехенди руками. И тогда я точно буду чувствовать, что мне поклоняются, как божеству. Или, что наиболее вероятно, я почувствую себя жертвой. Голова болела ужасно, но радует, что она всё ещё была на месте. Значит, я живой. Возможно, ненадолго. Но мне всё же стоит поблагодарить этого странного индуса, который поклонялся мне или делал из меня агнца Божьего. Разлепив глаза, я ничего не увидел. На секунду я испугался – а вдруг, я ослеп?! – потом понял, что глаза просто не открылись. Я постарался ещё раз, правый приоткрылся совсем чуть-чуть и снова закрылся. То же самое повторил и левый. Мой спаситель – но это не точно – перестал гундеть. – Тсуна? Тсуна, ты меня слышишь? Слышу. Но лучше бы не слышал. Человек, который подобрал меня на дороге и, судя по всему, помог мне, оказался человеком, который ненавидит меня больше всего в этой жизни. Мой персональный кошмар – Ямамото Такеши. Я терплю его издевательства с первого класса средней школы. До этого Ямамото был моим единственным другом, даже несмотря на то, каким я был – и каким остался – неудачником. Наша дружба была разбита единственной женщиной в моей жизни, не считая мамы – Сасагавой Киоко. На первом году старшей школы мы оба влюбились в неё. Я рассказал об этом Ямамото, потому что у нас не было секретов, и получил в ответ гробовое молчание, которое затем сменилось выдавленной улыбкой. А на вопрос, нравится ли ему кто-нибудь, он ответил: «Да». Я тогда не осознал, что нашей дружбе пришёл конец. Моя любовь к Киоко-чан потребовала взамен моего лучшего друга, обратив его в моего ярого ненавистника. Довольно несправедливый обмен, учитывая то, что любовь эта безответна. Ямамото Такеши не умел ненавидеть открыто. Зато он делал это изящно, так, что с виду мы казались друзьями. Я действительно оценил его талант притворяться. К примеру, его тяжёлый взгляд мог преследовать меня днями. Когда я просыпался от него на уроках, то чувствовал озноб по всему телу. Иногда он что-то там шептал под нос, по-моему «умри». Приглашая меня на прогулки, Ямамото всегда старался выглядеть лучше, чем я. Брат сказал мне, что это метод страшненькой подружки: на моём фоне любое убожество выглядело прекрасным, не говоря уже о красавчике Ямамото. У меня дома он вёл себя, словно хозяин и любимчик моей мамы. Они с ней были закадычными друзьями, и Такеши нравилось её настраивать против меня. Стоило ему уйти, как мама начинала меня попрекать за плохие оценки, за мою трусливость, неряшливость, неудачу, глупость, бесцельное прожигание жизни и тд и тп. Она могла говорить вечно. Верхом моего унижения стал шоколад на четырнадцатое февраля, я даже знал мысли Ямамото, когда он мне его дарил: «Тебя же всё равно ни одна девушка не поздравит». Но самое обидное, что он был прав! Рядом с этим человеком я чувствовал себя слишком жалким. Если бы не Ямамото, я бы смог смириться со статусом Бесполезного Тсуны, но он всегда любил давить на мои слабые места. Как только он появлялся рядом, вместе с ним появлялся и мой комплекс неполноценности. Масло в огонь добавляло то, что я ещё хотел вернуть наши отношения. Помимо аники, у меня был только Такеши, который всегда помогал мне расслабиться. Но даже с братом я не мог почувствовать себя нормальным, а не Никчёмным. Что мне мешало поговорить с Ямамото начистоту? Моя трусость. Я боялся услышать от него всё напрямую, и только это останавливало меня. – Тсуна? – Всё в порядке. Я взмахнул в воздухе рукой и случайно задел ею Ямамото. Ну, прекрасно. Почему я умею только раздражать людей? Вспомнить хотя бы Хибари-сана – он избил меня за моё лицо. – И-извини. Он промолчал. Я почувствовал, как Такеши взял меня за руку. Он злится? Не могу сказать, но мне было бы легче, если бы он отпустил меня и оставил одного. Аники, почему ты не донёс меня до дома? «Очевидно же, что он не хотел». Или не мог. С ним тоже что-то случилось. Я приподнял веки и взглянул на Ямамото. – Ты не видел.. А тебе идёт кингаши. – Правда? Я чуть кивнул и увидел то, что мог увидеть только во сне. Ямамото Такеши смущённо улыбнулся. Нет, скорее всего, это и было сном. Я закрыл глаза, открыл – румянец исчез. Мне показалось. Но он всё ещё держал меня за руку. От этого было не по себе. Такое ощущение, что он не выпустит меня из дома. И оно, что б его, было правильным. – Мой брат, – продолжил я, – ты не видел его? – Поблизости никого не было. Думаю, с ним всё в порядке. Иэясу-сенпай может позаботиться о себе. Это успокаивает. Я перевёл взгляд на потолок. Мне было над чем подумать: взрывающаяся игрушка, младенец, похожий на игрушку, спасающий меня Ямамото, бросивший меня аники, это странное чувство правильности и смысл моей жизни. Но я решил отложить всё это на потом. Сейчас меня мучило кое-что поважнее. – Эм, Ямамото-кун.. не мог бы ты.. – Такеши. Тсуна, называй меня по имени. – Мне нужно в туалет. Повисла неловкая пауза. Как же стыдно!! Никогда не думал, что смотреть в глаза Ямамото так тяжело и неловко. Он помолчал, потом улыбнулся и похлопал меня по плечу. – Сможешь подняться? Пока Ямамото вёл меня в сортир, я вспоминал о том, какой, всё же, он богатый и как долго я здесь не был. Если бы не это недоразумение, я бы не был тут ещё больше. От помощи я, кстати, отказался: не очень хотелось идти под руку с человеком, который ненавидел меня.. или который помог мне? Его действия всегда были неоднозначными, я долго не мог понять, как же всё-таки Ямамото относится ко мне. Иногда казалось, что у него раздвоение личности, одна из который – мой друг, а вторая – мой ненавистник. И это могло бы многое обьяснить. Но у Такеши не было шизофрении, и с психикой у него было в полном порядке – я так думал. И это только усложняло мою задачу понять Ямамото. Аники говорил, что я слишком много думаю. Учителя говорили, что я не думаю вообще. Кому верить, я не знал. Вряд ли кто-то из них ошибался на мой счёт. Потому что и в том и в другом варианте я не приходил ни к какому ответу. А если и приходил, то к неправильному. Впрочем, сегодня был особый день. Не знаю, почему, но это меня пугало. Я не привык быть правым, и это выглядело жалко. – Тебе помочь? Мне показалось, или Ямамото действительно усмехнулся? Я покачал головой из стороны в сторону, будто делал разминку для шеи, открыл дверь, вошёл и тут же закрыл её на задвижку. Дверь была зеркальной. То, что я увидел, мне не особо приглянулось. Похоже, он перевязал мне всю голову, выглядело это так, будто я пытался скрыть свою лысину. С правой стороны бинты потемнели. Кажется, я не смогу сегодня помыть голову. Я вздохнул и развернулся. Раковина стояла слева, на стеклянных кольцах висели идеально белые полотенца, в углу на подставке стояла переполненная окурками пепельница, возле неё лежала стопочка потёртых книг, унитаз располагался напротив двери, рядом с ним – две пальмы и ёршик, а над ним – чей-то портрет. Какой-то матёрый мужчина грозно свёл брови и с презрительным укором смотрел прямо на меня. От этого мне даже перехотелось. Кто додумался повесить здесь портрет?! И вот как мне спускать штаны перед таким взглядом? Я посмотрел на мужчину. Мужчина посмотрел на меня. И мне показалось, что его верхняя губа в отвращении приподнялась. Мало того, что мне неловко, мне теперь ещё и страшно! – Из-извините.. – обратился я к нему, расстёгивая ширинку, – но мне очень надо. Никогда я так не нервничал в туалете. Обычно тут люди расслабляются, но какой-то идиот решил повесить сюда портрет – и ладно, если бы на нём был нарисован весёлый молочник или парень, показывающий большой оттопыренный палец, я бы снёс это, но тут висел кто-то похожий на якудза, глядящий тебе прямо в душу... Я представил, как этот бородатый мужчина со взглядом убийцы смотрит на чью-то подтирающуюся задницу, всю в целлюлите или геморрое. Да, радоваться тут точно нечему. Под пристальным взглядом, я спустил воду и вымыл руки, нервно оглядываясь. Перед уходом, я зачем-то поклонился ему, чисто инстинктивно. – Сайонара, господин. Подняв голову, я увидел, как он мне подмигивает. Это выглядело жутко. Я быстро открыл дверь и вышел, глубоко вздохнул, чувствуя облегчение, оглянулся. Такеши нигде не оказалось. Поместье Ямамото было огромным, выполненным в японском стиле по всем канонам минимализма. Разгуливать по чужому дому было неприлично, но стоять у туалета и ждать, когда кто-нибудь придёт, было неловко. Я пошёл направо по коридору и свернул. Затем сразу же вернулся. За углом стояли какие-то люди. Какие-то очень страшные мужчины. Выражения лиц у них явно было неприветливым. Идти туда сразу перехотелось, зато захотелось уйти подальше от этого места. На цыпочках я быстрыми шагами пошёл в ту сторону, откуда мы пришли с Ямамото. Это были его родственники или друзья семьи? Больше были похожи на членов ОП или бандитов. Один из них был китайцем в чёрном чаньшан. Его собеседник стоял ко мне спиной, но у него были внушительные размеры и, я не сомневался, страшное лицо. Коридоры и раздвижные сёдзи были одинаковыми. Я быстро свернул уже раза три и наткнулся на приоткрытые двери. Сквозь узкую щёлку лилась тьма, прямо клубилась, словно дым. Или это и был дым? Но гарью не пахло. Я подошёл ближе и раздвинул сёдзи. В комнате было темно и, как мне сначала показалось, туманно. Сквозь чёрный пар я смог увидеть прямоугольники света, похожие на мониторы, а перед одним из них сидел.. карлик? Какой-то хоббит решил покурить в тёмном и замкнутом помещении. Но куда больше меня волновало то, что он не выглядел враждебным или пугающим. Все гномы были добрыми, хотя и со скверным характером. К примеру, Гимли. – Извините, Вы не знаете, как мне.. Чья-то рука легла мне на глаза, вторая зажала рот, и я подумал, что вот он, мой конец. Я уже даже представил, как мой труп закапывают в землю, а мою забинтованную голову отдают маме с братом вместо сувенира. – Сюда нельзя, Тсуна. Ямамото! Как же я был рад слышать его голос! Впервые после первого класса средней школы я почувствовал облегчение рядом с ним. Мы вместе сделали шаг назад, при этом он всё ещё закрывал мне глаза, я услышал движение сёдзи, Ямамото взял меня за локоть и повёл подальше от гнома, тёмного пара и запретной комнаты. Я был только рад этому. И всё же, почему мне кажется, что семья Ямамото что-то скрывает? Если подумать, то в школе его сторонятся: несмотря на его приветливость, у него совсем нет друзей, лишь знакомые, с которыми он может переброситься парой слов. Я всегда думал, что причина в том, что он богат в отличии от нас. Но, может, была и другая причина? «Была. Прямо перед тобой». – Слушай, Ямамото.. тот портрет в туалете.. – А, так ты заметил? – улыбнулся Такеши, оборачиваясь через плечо. Да как его можно не заметить?! – Это мой дедушка. У моего старика с его стариком были плохие отношения, и после его смерти отец повесил портрет туда. Он плохо написан, в жизни дедушка был намного угрюмее. Стоит порадоваться тому, что мы с этим дедушкой не встречались. – Ты его помнишь, Тсуна? Беру свои слова назад. – Я, вообще-то, мало что помню из детства. – Будет время вспомнить. Я уже позвонил Нане-сан и сказал, что ты переночуешь у меня. Кто тебе дал право решать за меня?! Эта ночь стала для меня последней. В смысле, последней для Бесполезного Тсуны. Уже на следующий день я засыпал с мыслью, что должен стать наследником мафиозной семьи. Мысль мне не нравилась. Гонконг. Здания тут намного выше Вавилонской башни, которая могла упираться в небо, при условии, что её бы возвели. Людей тут больше, чем во всём Китае. А ночью даже светлее, чем днём. Неоновые вывески и люминесцентные лампы заменяли Гонконгу свет Солнца. На улицах кипит жизнь: шум машин, гудки трамваев, постоянный топот ног, разговоры по телефону, крики газетчиков, непрерывный гул. Это сводит с ума. От запахов кружится голова, а от постоянно сменяющихся лиц двоится в глазах. Здесь живут не люди, а безумцы. И не живут, а продают себя в рабство Гонконгу, не замечая этого. Фонг отошёл от своего прилавка. В своей экипировке он тянул, как минимум, на подозрительную личность или на извращенца. Эти солнечные очки и куртка с капюшоном, похожая на куртку отаку, привлекли бы внимание, но только не в Гонконге. Некоторые говорят, что Лас-Вегас – место, где можно всё. В Китае этим местом был Гонконг. Гавань Виктория смотрелась красиво в свете ночных огней. По крайней мере, ночью нельзя разглядеть, насколько вода мутная и что в ней плавает. Но Фонгу было всё равно на гавань и её содержимое. Он уже не видел, куда шёл. Столкнулся с какой-то девушкой, местной красоткой, её V-образный вырез заканчивался у самого пупка, а на груди была наколка в виде крыльев. – Су*, – поздоровалась она и ударила его ногой по лицу. Младенец упал на землю навзничь. Красотка присела перед ним на корточки, её бёдра раздвинулись, и показалось нижнее тёмное бельё. И она осмотрела его карманы. Ничего не нашла, посмотрела внимательнее на пустышку. Бесцветную и пустую. На секунду девушка увидела в ней красную искру, раскрыла рот и потянулась к соске. Но искра исчезла, теперь уже навсегда. Она пару раз моргнула, удивилась своей глупости – зачем ей бесполезная пустышка? – пожала плечами, не зная, как оправдаться перед собой, и растворилась в ночи. Фонг слышал последние удары своего сердца, слышал, как песок в часах пересыпается тонкой струёй, и он почти кончился. Пустышка Урагана треснула. Она потеряла свой цвет и всю силу, способную поддерживать Три-Ни-Сетте. Теперь она не больше, чем посеревшая соска с трещиной. «Высосала из меня всё, что можно, и сломалась», – усмехнулся он, глядя в чёрное небо. Ни единой звезды, только лживый свет лживого города. Умереть на своей родине – в Китае – это было неплохо. Но не такой смерти ему хотелось. Фонг никогда не считал, что Аркобалено защищают этот мир. Они были созданы как корм для Пустышек, жадных, голодных и разрушающих. И умирал он как скот, как пальмы в поэме Лермонтова, как раб, которого выбросили, стоило ему закончить свою работу. Использованный. До чего же ему было противно чувствовать нечто подобное перед смертью. – Фонг. Что-то тёплое коснулось его груди. Что-то живое. Так приятно, словно пересохшее русло реки снова наполняется водой. Младенец почувствовал, как время, отведённое ему в этом мире, начинает снова бежать. Он перевёл взгляд на женщину рядом. В пустых глазах появилось узнавание. – Ария. Улыбка коснулась его губ. – Не трать свои силы, ты ещё нужна этому миру. – Как ваш босс, я должна заботиться о вас. Ты не можешь умереть здесь. Я не позволю тебе умереть. *Су – кит. «сдохни». Ария была Аркобалено Неба и, наверное, она была единственной, кто использовал свою Пустышку на максимум. Фонг всегда удивлялся этой способности рода Джинглио – соски отвечали им с охотой, готовностью, словно признавали в них своих хозяев. То же самое было с Луче. Он очнулся в постели. На потолке было зеркало, и ребёнок мог видеть самого себя. Сначала Фонг подумал, что смерть ему приснилась, но потом он увидел, что Пустышка на шее – серая, бесцветная. Испорченная. Примерно такая же, как у Лар, только ещё бесполезнее. Просто мусор. Он снял её, осмотрел, уделяя особое внимание трещине, а потом выкинул. Эта дрянь почти убила его. Если бы не Ария.. Младенец положил руку на свою грудь: она поднималась и опускалась, и он едва ощутимо чувствовал, как бьётся его сердце. Быть живым – это приятно. Особенно, если освободился от Проклятия Аркобалено. Но Фонг не радовался. Потому что, если Три-Ни-Сетте разрушится, мир погибнет. И тогда уже будет не важно, Аркобалено или простой младенец – все умрут. Может быть, даже был резон умереть до этого момента, чтобы не видеть всеобщего коллапса. Но это было похоже на трусость. А он не был трусом. «Я помогу Арии. Если будет нужно, понесу её Пустышку вместо неё». Младенец повернул голову в сторону. Рядом с постелью стояла тумбочка, на ней – фотография в рамке. Ария с её возлюбленным, кажется, Гаммой. Бедолага погиб три года назад из-за несчастного случая: он спас какого-то ребёнка из огня, но сам спастись не смог. Ребёнка, вроде, потом отправили в психиатрическую клинику. Жестокий мир. И стоило ли его спасать? Дверь в комнату приоткрылась, из-за неё выглянула маленькая девочка не больше трёх-четырёх лет. На Фонга она смотрела с опаской и любопытством. «Она же..» – Как тебя зовут? Китаец улыбнулся ей успокаивающей, доброй улыбкой. Девочка несмело улыбнулась в ответ. – Юни. Телефон Реборна зазвонил утром, как раз когда он смотрел новости о новом наводнении в Кансай. Последствия были чудовищными. Аркобалено не сомневался, что в этом как-то замешана заражённая Три-Ни-Сетте. И точно. Звонила Ария, хранительница его Неба, защитница Три-Ни-Сетте, дочь своей матери. Он поставил телефон в стиле ретро рядом с собой и снял трубку, взгляд его не отрывался от экрана телевизора. – Слушаю. Перед ней он переставал быть репетитором. Рядом со своим боссом Реборн всегда оставался Реборном – киллером, не знающим промахов. Он стреляет быстро не только пулями, но и словами. – Пустышка Урагана потухла. По привычке младенец натянул шляпу на глаза. Хитман предполагал это, но сейчас, находясь в далёкой Японии, в забытом и укромном Намимори, он не желал думать об этом. Здесь было слишком спокойно, здесь он не чувствовал, что мир скоро рухнет, как ряд домино. Здесь он мог расслабиться, побыть садистским репетитором для будущего босса Вонголы, понаблюдать за детишками, отдохнуть. Здесь, в Намимори, не нужно было думать о том, как умирают Аркобалено. Здесь.. было безопасно? – Si. – Нас осталось трое, – продолжила женщина. – Трое из семи. Три-Ни-Сетте долго не выдержит. – Шахматноголовый не появлялся? Ария сидела на софе, напротив неё – только окрепший Фонг с чашкой зелёного чая. Юни строила дорожку из домино на столе. Она такая маленькая, думала Ария. Почему этот ребёнок должен был родиться в такое время? Почему у неё нет будущего? За что боги отнимают у Юни жизнь, в которой она будет счастлива? «Я не могу этого допустить. Юни должна жить обычной жизнью девочки, ей не нужно становиться Аркобалено, она не увидит смерть этого мира». – Нет. Никто не видел его с тех пор, как он избрал вас для защиты Пустышек. Реборн, мне кажется, он тоже уже.. – Что с Фонгом? «Не произноси этого, Ария. Я не хочу ещё больших проблем. Пока есть надежда, что этот ублюдок жив, у нас ещё есть шанс вернуть баланс в Три-Ни-Сетте». – Я смогла восстановить часть его сил. Он выглядит лучше, чем когда-либо. Я думаю, Фонг сможет поправиться со временем. «Во времени как раз-таки и проблема. У нас его нет», – мрачно подумал Реборн. – Как сама? В ответ он услышал долгое молчание. Ария вышла на балкон, чтобы не говорить это при дочери и друге. Но Фонг и так уже знал. – Она забрала почти все мои силы. И проснулась. Реборн, она не засыпает. Ей хочется есть. Такими темпами, я не продержусь до конца лета. Мне нужна твоя помощь. Аркобалено сжала в руке сотовый. Даже сейчас Пустышка забирала её силы, словно саранча. Плати по счетам, дорогая. Ты же не думаешь, что мои услуги бесплатные? Чтобы стать моей хозяйкой, тебе потребуется намного больше воли. Юни неосторожно задела доминошку, и все остальные волной опрокинулись друг на друга. Фонг подумал, что примерно так же будет, когда мир разрушится. Девочка посмотрела на свою новую няньку. – Сломалась. – Я найду того, кто понесёт Пустышку вместо тебя.