almost died and reborned

Когда это происходит, Кайл просто проваливается в бездну. Он погружается в полную изоляцию от всего окружающего мира и даже не слышит голосов. Вернее, он не желает их слышать. Кайл остаётся один. Джеральд и Шейла совещаются на кухне каждый вечер, ругаются и кричат на весь дом. Кайл совершенно один. Он сжимает пододеяльник в руках, мнёт его горячими пальцами и почти воет, но только внутри себя. Когда приходит Стэн, приходит и молча садится рядом, неловко и растерянно хмурясь, Кайл по-прежнему один. Он не обращает внимания, даже когда Стэн начинает разговаривать, рассказывать, как дела в школе, что Баттерс учудил что-то из ряда вон, и его непременно накажут. Стэн потеет, сдаётся и уходит, обещая заходить каждый день, и больше не появляется. Кенни проще — он не чувствует этой долбаной атмосферы (или делает вид, что не чувствует), потому что накурен в хламину. Кенни проще — он беспечно треплется о своей новой девушке, о кафе, в котором они зависали, о том, что эта Рэйчел пахнет ванилью, и о том, что ему уже очень хочется её отодрать. Шейла выпроваживает Кенни, когда видит в дверном проёме, что её сын заснул, но это осталось незамеченным. Она благодарна, что Кенни ведёт себя как раньше, что он как будто ничего не замечает. Кайл теперь знает, как звучит время и какой вкус у пустоты. Ему кажется, что бесцветное пресное пространство окружает его подобно водам океана. В этом океане он один, потерянный, усталый, без каких-либо ориентиров или буйков. И его никто не спасёт. Кайл уже не уверен, что помнит, где и какой предмет находится в его комнате. Он знает, что слева от него окно, через которое слышно шум и ветер. Ветер никогда ещё не был таким громким. К нему приходит весь класс, за исключением самых равнодушных и Картмана. Его нет ни в числе так называемых друзей, которые ходят по одному, ни среди толпы всех остальных, которые ставят ему на тумбочку открытку «Поправляйся, Кайл» и мнутся в дверях. Кайл никого и ни в чём не винит. Он продолжает сжимать своё одеяло из последних сил. На двадцатый день ему впервые хочется перестать существовать. И на двадцатый день к нему приходит Картман. По-хозяйски заваливается в комнату и глумится полчаса без передыху, обзывая всеми старыми способами и изощряясь в новых эпитетах в связи с нынешним положением своего врага. Картман измывается долго, наполняя комнату злобным сорванным смехом, а потом прижимается лбом к рукам Кайла, и тот приоткрывает рот от неожиданности. Лоб у Картмана горячий и твёрдый, Кайл ощупывает его осторожными движениями, изучает волосы, перебирая подрагивающими пальцами, а Картман шумно дышит и подставляется под эти прикосновения. Картман целует эти синеватые пальцы, и Кайл позволяет себе почти заплакать, потому что он больше не один. Он чувствует, что тяжесть комнаты и его собственного уставшего сознания теперь принадлежит им обоим. Это по-настоящему. Кайл отворачивает лицо и бормочет, что он теперь никчёмный слепой урод. У него полыхают щёки от стыда и беспомощности. Он улыбается, когда Картман говорит, что теперь-то точно не прекратит издёвки. Картман говорит, что будет ржать над рыжим калекой вечно. Картман говорит, что в этом смысл его жизни, и другого не нужно. Картман говорит, что, возможно, они заведут собаку-поводыря. Кайл тихо плачет от счастья и стискивает пухлую и уверенную руку Эрика.