когда мы были сиротами

он бросал мяч в стену. детскую игрушку, которую он привез еще из пансионата, где они вдвоем жили до своего совершеннолетия. стена выглядела светло-серой, мяч – потертым, маленьким, старым и грязно-коричневым, руслан – мертвым. – меня скоро отсюда увезут. человека нашли, – руслан говорил тихо и отрешенно, а еще спокойно, так пугающе спокойно, будто для него это было обыденностью. вообще, для них всех так и правда было, но только здесь, даня чувствовал, было что-то еще, что-то темное и страшное, не предвещающее ничего хорошего. в коттедже для более взрослых доноров они прожили уже более трех лет, успели стать помощниками для тех, кто больше не мог поддерживать привычный образ жизни из-за слишком большого количества удаленных органов, а у дани даже уже успели вырезать почку, так что даже ему было не так-то просто. руслану же пока не удаляли ничего. – и что там? – даня прислонился к стене плечом, а после скользнул взглядом по профилю руслана, задержался на плечах, проследил ниже, по впалому животу и длинным ногам. даже сейчас, когда за их состоянием следило не такое большое число врачей, они все всё равно оставались идеально здоровыми. идеальными до тошноты. – выезд через два дня, – ответил руслан, даже не посмотрев на него, а после, на совсем одно мгновение, показалось, что он пытался отвести взгляд. – сердце. в тот момент даня подумал о том, что приговором это скорее было ему. – сука, – выдохнул он через несколько секунд, смотря на руслана в упор. – какая же ты, блять, сука, – он растягивал слова, хотел, чтобы они были злыми и обидными, жалящими, потому что о таком всегда сообщали за несколько месяцев до, а руслан, несмотря на все то, что происходило между ними годами, просто не сказал ему. ничего. а сейчас уже совсем не считалось. – она умрет без меня, – руслан следил за мячом, который все так же ударялся об стену по его вине, и даня чувствовал, как гнев поднимался в нем от кончиков пальцев, растекался по венам, как противный, болезненный жар, затапливая его сознание. баба, значит. он чувствовал себя преданным, потому что его будто бы променяли на какую-то девчонку, которая даже, может быть, и никогда не представляла всей той значимости того, что она – пусть и не своими руками – прямо сейчас отнимала их будущее. которого и так никогда не было и не могло быть. даня ощутил себя тем самым старым мячом. система создала их, как надругательство над законами природы, распоряжалась ими, как только хотела и могла, швыряла их об стену, разбрасывая их здоровье на других, а потом отправляла в утиль, когда из них больше ничего нельзя было больше выжать. а ведь им еще даже не было двадцати пяти. – а я? – даня чувствовал себя эгоистом, но не должен был, потому что это было логично. этот вопрос был логичным, он знал это, он ощущал это как аксиому, ничего более правильного и верного больше не существовало для него в этом мире. но. чувство вины внезапно начало топить его, утягивая все глубже и глубже. руслан остановился. вздохнул. посмотрел на него. он всегда любил обычных людей. считал их очаровательными, пусть это именно они и сделали из них генетических монстров. будто кто-то в пансионате промыл ему мозги, но он почему-то считал себя... их спасителем. будто это он тут был их мессией, суперменом и так далее, и прямо сейчас – его время пришло. даня захотел впечатать его в стену. захотел сжать ладонь на горле, почувствовать учащенный пульс пальцами, пройтись еще раз по коже, оставить красные следы, разораться, ударить его, разбить в кровь его идеально-выведенное лицо, сказать, что он же, блять, закончит там, плюнуть в него, обнять, чтобы сломать его кости, и чтобы он никому никогда больше не достался. но руслан смотрел на него. не отрываясь, не моргая, запечатляя в памяти каждую черту, и в его глазах плескалось отчаяние и страх, соразмерные с океаном. они держали его на месте, не давали сделать вообще ничего, вырвали ему язык, потому что, если бы сейчас он был в состоянии использовать его правильно, он бы смог. он бы смог абсолютно все. его комплекс бога дал трещину, но в ней было так тошно признаваться даже самому себе. пусть даня и так все прекрасно видел, говорить вслух было больно. и страшно. он терял себя. а даня – его.