Любовь по соседству

***

— Хейли, ты спишь? Время уже шло к полуночи, но я все же не спала. Только ворочалась в постели больше часа, пытаясь заснуть и провалиться в другую реальность. Далекую от той, которая меня окружает. Только вот стоило мне закрыть глаза, я сразу представляла Мэта. Потом вспоминала про Челси, на которую злилась, на которую держала большую обиду. С которой не знала, как продолжать общение, и по которой ….скучала. А уж затем снова про бабушку и про деда. Стоит ли говорить, что я уже почти смирилась с тем, что заснуть сегодня у меня не получится? Поворачиваюсь в сторону двери, которую мать мягко отворила, чтобы заглянуть ко мне. — Я приготовила нам шоколадные кексы и какао, который мы привезли с собой. Мама улыбается мне и до боли ласково осматривает мое лицо. Я, как котенок, сразу послушно вылезаю из кровати, поправив помятую пижаму, и подхожу к ней. Она сразу обнимает меня за плечи, и мы спускаемся на кухню, где уже царил ароматный запах какао. — Папа уже спит? — Да, а я вот не могу сомкнуть глаз. Всегда плохо переносила перелеты. Мама усаживает меня за стол, сама разливает нам в кружки какао. Я тоскливо различаю за окном тускловатый свет в доме напротив, а значит, у Джонсонов тоже кто-то не спит и тусуется в гостиной. Наверно Карен опять мучается бессонницей. — Как дела в школе? Итон стал редко заглядывать к нам. Мама обращается ко мне в мягкой форме, не требуя от меня разъяснений, а лишь направляя на них. Отпив горячего какао, я даже как-то спокойно признаюсь ей, что мы с Итоном расстались. — Но мы остались хорошими друзьями. Мало что изменилось. Выдавливаю улыбку, но мама не отвечает на нее. Поэтому я опускаю глаза, а она, тем временем, тянется к кексам. — Знаешь, Хейли, это нормально. Я сразу поднимаю удивленный взгляд, а мама с грустной улыбкой отпивает свой горячий напиток. — Наше отношение к людям меняется. И обстоятельства тоже меняются, — спешит пояснить мама, уловив мое непонимание. — Глупо пытаться не замечать этого или делать вид, что ничего не изменилось. Самое правильное, что нужно сделать, когда отношения изменились, это принять это. — Да, я понимаю. Мы молча откусываем кексы, после чего мама продолжает. — Итон хороший мальчик, — ласково говорит мама, мягко улыбнувшись шоколадным пирожным рядом с кексами. — Но я всегда видела его для тебя больше другом. Ты с ним спокойная. Он с тобой — правильный. Было видно, что вам хорошо вместе, потому что вы понимаете друг друга, — и, оторвав взгляд от сладостей, уже возвращает его ко мне. Теперь она смотрит без тени улыбки, скорее пронзительно-участливо. — Принимаете друг друга такими, какие вы есть. Я отвожу взгляд в привычной мне трусливой форме и пару минут мы в полной тишине пьем какао и поедаем пирожные. Не знаю, о чем думает мама, но я вот думаю о том, как это странно говорить с ней обо всем этом. Не потому, что это глупо или стыдно, а потому что это как-то … потому что этого не хватало. Вот так, сидеть рядом с ней и разговаривать …о себе. Услышать именно ее поддержку, получить совет именно от нее! Я сейчас почти растворялась в этой заботе и чувствовала себя пятилетней девчонкой. Поэтому несколько несмело принимаю наш разговор и отвечаю маме искренним желанием продолжить. — Ты знала, что мы расстанемся? Мама кивает, а ее скромная улыбка говорит о том, что она рада тому, что я не отстранилась. Возможно, и ей не хватало этого участия в моей жизни. — Скажем так, я надеялась, что вы останетесь близкими друзьями, когда что-то между вами пойдет не так. Сжимаю кружку с несколько остывшим какао чуть крепче. — Мы просто вернулись к тому, с чего начинали. Это нам ближе. Мама качает головой, решив поспорить. — Дело не совсем в этом. Конечно, я хмурюсь.  — Почему? Мама, отставив пустую тарелку в сторону, спокойно поясняет. — Вы просто переросли свой юношеский романтизм. Но, слава богу, вы оба смогли принять это и остаться друг для друга хорошими друзьями. Поверь мне, мало, кто способен на это. Ее негромкий голос в тихой кухне раздается слишком умиротворенно и легко. Меня ничего из происходящего … не коробит. — Потому что люди предпочитают прятаться в своем эгоизме? Да, я во многом жесткий реалист, который так раздражал Тину, Итона и даже родителей. Странно, что сегодня мама приняла во мне эту черту, не став с ней спорить. — Потому что людям проще сжечь все мосты, чем пытаться спасать то, что их раньше держало рядом. На кухне снова воцаряется нетягостное молчание. Мама делает нам еще какао, пока я хмуро смотрю в окно, рассуждая об отношениях с Итоном. Не знаю почему, но я решаюсь именно маме сказать о том, что меня теперь еще так сильно тревожило. — Я иногда скучаю по нему. Теперь его стало как-то … мало. И это побуждало во мне печаль. Я скучала по Итону. И по той Хейли, которая была рядом с ним. — Это нормально, милая, — спокойно говорит мама, сев рядом и подставив мне кружку. — Итон более легкий, чем ты, и это именно он всегда вызволял такую серьезную буку, как ты, к веселью и развлечениям. Сейчас, когда этой легкости, какую представлял для тебя Итон, стало меньше, ты, конечно, стала ощущать себя более одинокой. — Это пройдет? — Конечно. Ты просто переключишься на что-то другое. Снова непонимающе хмурюсь. — Например? Мама, почему-то усмехнувшись, обняла меня. — Найдешь того, кто будет подпитывать тебя чем-то другим. Если Итон давал тебе легкость и не давал тебе погрязнуть в сомнениях и переживаниях, то сейчас ты переключишься на того, кто будет давать тебе что-то другое, чего тебе тоже не хватает. Или на что ты раньше закрывала глаза. Этот кто-то может представлять для тебя либо зону комфорта, либо зону умиротворения, либо авантюризма и беззаботности. Я улавливаю в сказанном другую правду. — Хочешь сказать, меня спасет новая влюбленность? Если я иронично хмыкаю, то вот мама наоборот, слишком серьезно мне отвечает: — Или старая. Что? Я поворачиваю к ней голову, и мама проводит рукой по моим волосам, как бы невзначай отвернувшись после этого к окну, из которого виднелся дом Джонсонов. Я почти раздраженно бурчу: — Мам! Не уловить в этом тонкий намек на Мэта было попросту невозможно. А то, что мама, оказывается, догадывалась о моих прошлых чувствах к нему — было сейчас для меня чем-то постыдным. Зато она, кажется, встретила это слишком уж легко и непринужденно. — Я ни на что не намекаю, милая! Она смеется и снова обнимает меня. Первые секунды брыкаюсь, как недовольный котенок, но после — послушно льну к ней. И где-то еще около получаса мы с ней сидим на кухне, глядя на горящий свет из окон Джонсонов напротив нас. Каждая про себя гадая, кто же из их членов семьи так и не сомкнул глаз.