ворошить прошлое

Задолго до того как воскреснуть и оказаться в (уже) чужом мире, Стивен Грант Роджерс умер. А Пегги Картер продолжала жить. Биологически функционировать, исполнять приказы руководства и сносить на себе тяжесть предрассудков, связанных с тем, что она, вроде как, хрупкая англичанка. Хрупкая англичанка в чужой стране. Совсем одна. Стив умер, нарушил ее приказ. Она приказала ему остаться в живых, а он направил самолёт в воду. Он был должен ей один танец, а она должна была научить его танцевать. Танцы были каждую субботу, и первые недели Пегги ждала, что он зайдет за ней, хоть он и не знал её адреса, хоть в её общежитие и не пускали мужчин. Она была готова к тому, что он залезет к ней по водосточной трубе, или же будет кричать её имя под окном. Она ждала, что его будут искать, ведь он — символ. Но руководство решило, что его смерть сделает его более значимым для истории, сделает его ближе к народу, добавит ему еще одну награду и символичности его поступкам и судьбе. И тогда Пегги поняла, что Стива никто не будет искать. Потому что никто из них не понимал, что он был намного ближе к народу, чем любой из сидящих в этих креслах. Пегги хотелось кричать, но она смолчала: ее все равно не стали бы слушать. И тогда Стив действительно умер. Его (пустой гроб) похоронили с высшими военными почестями. Стив умер, но продолжал быть её проблемой и ответственностью. До войны у них с Баки была небольшая квартира в Бруклине: комната с вечным сквозняком из-за не закрывавшейся двери на балкон, маленькая кухня с облезлым гарнитуром, холодильник размером с прикроватную тумбочку, узкая ванная, холодившая ноги чугуном, унитаз с разбитой крышкой у сливного бачка, две протекавшие раковины, одна шаткая кровать, продавленный диван и книжный шкаф, возвышавшийся над кроватью и диваном подобно великану. Когда Баки ушел на войну, Стив оплачивал квартиру сам: брал двойные смены, тратил оставшееся от матери наследство (предполагалось, что он выучится на эти деньги, но случиться этому было не суждено). Он шел на лишения, но не хотел съезжать по двум причинам: первая — это место (со всеми его недостатками) было теперь единственным, что они с Баки могли назвать своим домом, вторая — Баки часто повторял, что меньше этой квартиры могла быть только каморка Раскольникова. Когда на войну ушёл и Стив, арендную плату начало вносить правительство. В конце концов, Стив был несколько необычным солдатом. Никто не сомневался в том, что он вернётся с войны. Когда он совершил этот глупый и бессмысленный героический поступок, была уже готова программа передач, на которых он должен был выступить после капитуляции Германии перед натиском сил Союзников. (И только Стив мог рассказать о том, что он понял, что умрёт в тот самый момент, когда Баки рухнул в пропасть; когда Стив не смог его удержать; самого Стива от падения удержало только чувство долга перед страной. И только Стив мог рассказать о том, что большая часть его умерла в тот самый день, когда он не смог спасти своего друга.) И вот теперь, квартира символа и героя всех американских мальчишек должна была перестать ею быть. Это была стандартная процедура. Разбор вещей погибшего. Просто обычно этим занимались родственники. А у этих двух бруклинских парней не было на свете никого, кроме друг друга. Пегги думала, что готова сделать это сама. Она не могла позволить, чтобы это делали чужие Стиву люди. Чтобы безликие агенты ворошили его личные вещи, растаскивали их с Баки жизнь на музейные экспонаты. Ей хотелось думать, что он хотел бы, чтобы это сделала она. Они не были чужими, но для неё, узнавшей его так близко, было очевидно: своим для него был только один человек, который не пользовался красной помадой и уж точно никогда не говорил с английским акцентом. В квартире давно никого не было. В этом не было необходимости. На узких подоконниках не было цветов, что могли засохнуть, позабытые хозяевами. На кухне у шкафчиков не было миски, в которую наливали бы молоко. Хозяев ждала лишь сама квартира. Она, словно что-то древнее, дремала в ожидании, когда же уже знакомая рука повернет ключ в замке, когда хозяева (смеясь, неся в тканевых сумках немного еды, а на лицах — улыбки, а в разговорах — любовь) зайдут внутрь. Пегги чувствовала себя чужой этому месту. Она хотела бы попасть сюда только по приглашению, неся в руках гостинцы. Хотела бы, чтобы ей на встречу вышел Стив в смешном розовом фартуке, что висит на кухонной двери. И с кухни бы доносились запахи готовящейся еды. И Баки обязательно был бы рядом. Она бы поцеловала в щеку Стива (тот бы смутился яркого следа от помады на щеке), обязательно поцеловала бы и Баки: ей так хотелось узнать его получше, невозможно было не захотеть, ведь Стив едва ли не слагал о нем поэмы. Она начинает с кухни. Собирать посуду легко: ее совсем немного, почти все только в двух экземплярах, только кружек отчего-то целых шесть. Когда посуда завернута в бумагу и упакована в коробку, женщина переходит в комнату. Она отмечает для себя, что кровать широкая, двуспальная, диван едва ли был спальным местом. И ей хочется верить, что это место было тем, где Стив был счастлив, пусть и не с ней. Постельное белье она находит в нижнем отделе большого шкафа. Здесь же лежат немногочисленные вещи: рубашки Стива и Баки, одни брюки, несколько футболок, нижнее белье и носки. Картер не знает, что ей с этим делать, но решает, что это нужно пожертвовать. К предыдущей коробке отправляется ещё одна. Верхние отделения заполнены книгами меньше чем на половину. Почти все, что имеются — в мягких обложках, с уже пожелтевшими страницами. Дотрагиваясь до страниц, Пегги замирает. Почти все книги — с пометками на полях, с закладками, замятыми уголками на самых памятных местах. Кое-где даже выделены карандашом полюбившиеся отрывки. На книге, посвященной искусству, с иллюстрациями сочных цветов, в углу значится «Стиви, с шестнадцатым днём рождения». Пегги не понимает, что плачет, до тех пор, пока первые слезы не падают на страницы, которые едва тронула желтизна: бумага добротная, дорогая, довоенная. Она из того времени, когда до Стива никому не было дела, кроме его матери и лучшего друга. Из их (его и Барнса; как и все в этой квартире; как и все в их жизнях — поровну, на двоих) счастливой довоенной юности. Агент Картер думает о том, что эта книга наверняка относится к тем вещам, что могут когда-то частью музейной выставки. Но ей не хочется отдавать что-то настолько личное. Книга явно была подарком Барнса: дорогой, щедрый, удивительно точный подарок. И нежное «Стиви». Пегги кажется, будто бы книги, которые она держит в руках — живые. Она складывает их все (кроме подписанной) в четвертую коробку. И подписывает размашистыми буквами. К бесценной находке добавляются и альбомы Стива. Их много, один она нашла ещё на кухне, но он был пустым. А в шкафу лежали изрисованные. Они лежат в беспорядке. И Пегги просматривает каждый из них. Ей приходится раз за разом ходить в ванную, чтобы вытереть слезы и высморкаться. От альбомов пышет летним теплом, промозглыми зимними вечерами, со страниц стекают дожди. В волосах Джеймса Барнса путаются весенние цветы, а он сам слишком часто кутается в одеяло, такой невыносимо домашний и родной. Сотни портретов и зарисовок одного и того же человека компрометируют символ Америки. Это считается постыдным, неправильным, но Пегги отказывается так считать. Она видит эти рисунки, видит разницу в них и изображенном Барнсе, видит как крепли чувства, как росли и любили два простых парня из Бруклина, которые не хотели быть символами, не хотели стать частью истории как выдающиеся личности. Это были два (больше чем просто) друга, у которых была своя история: в рисунках, книгах, чашках и сколах на керамике, масле на рабочих рубашках, огрызках карандашей, выцветшем постельном белье. Это были два человека, которые любили друг друга слишком сильно, чтобы было возможно не завидовать их счастью, такому искреннему и очевидному. Пегги плачет, потому что ей на самом деле жаль, что они умерли вот так, ради страны. У них должен был быть свой счастливый конец. И она была бы не против разобрать их вещи, только лет на семьдесят позже, чтобы перебирать не сотни, а тысячи рисунков, на которых Стив разными способами нарисовал бы такого разного, но любимого Баки Барнса. И Пегги понимает, что Стив, возможно, и не любил её никогда в полной мере. Что если бы не война, они бы не встретились: вчерашний бруклинский мальчишка и сильная англичанка. Пегги и раньше знала. Просто верилось в это с трудом. А теперь Пегги верит, что Стив был не из тех парней, кто способен влюбиться во внешность и за две недели. И Стив был не её человеком: он давно и преданно принадлежал совсем не ей. Но это в прошлом, которое лучше не ворошить. Ей лучше оставить при себе воспоминания о Стиве и его лучшем друге, сохранить их секреты и их воспоминания, не позволить мерзким слухам оскорбить любовь, которую многим не суждено познать. Часть вещей Пегги все-таки раздает и использует: это касается, в основном, посуды и мужской одежды, что ей без надобности. Но книги и альбомы она не трогает, не тревожит, не будит; лишь перекладывает в одну большую плотную коробку, на которую прикрепляет ярлык «вещи Стива». Когда соседка по общежитию помогает ей прибраться и натыкается на этот ящик, то смотрит на Картер с большим удивлением. Та отвечает слишком грубо, но ей не хочется никого посвящать в подробности её отношений с Капитаном Америка. Это всё — только прошлое. И оно им и остается, даже если её не покидает ощущение, что у неё ещё будет возможность вернуть вещи Стиву, не зря же она их хранит? Прошлое становится на самом деле прошлым только когда погибает Говард Старк и его жена, когда Пегги покидает организацию, которая началась с их небольшого предприятия по спасению Джеймса Бьюкенена Барнса, одного из многочисленных сержантов на той кровавой войне, призраки которой, наконец, перестают являться Пегги во снах. И предчувствия не обманывают Пегги: она и правда видит Стива ещё несколько раз, правда уже не осознает этого. Эти встречи приносят ей радость раз за разом (ведь каждый раз для нее — первый, когда она видит Стива живым), а Стиву — боль и осознание того, что лучше бы ему действительно оставаться мёртвым. Стив посещает музей и с удивлением не обнаруживает там своих личных вещей, только форма, награды и старый щит. Его вещи ему возвращает извиняющаяся Шэрон, которая говорит, что «тётя ждала, что ты объявишься, и сохранила эти вещи для тебя». Коробку Стив открывает только дома. Он читает письмо, написанное рукой женщины, которая верила в него всю жизнь (это ощущается противоречиво: вечностью и мгновением в одно и то же время). И Стив безмерно благодарен Пэгги за всё, что она для него сделала, за её веру, любовь и сохранение самого важного секрета. Стив перебирает свое прошлое, чувствуя особый трепет, потому что он получил коробку тогда, когда эти рисунки кажутся легким толчком в сторону обрыва. Ворошить прошлое не так страшно, когда оно уже заявило о себе, блеснув перед глазами железной рукой, оставив синяки по всему телу и четыре пулевых ранения. Ворошить прошлое не так страшно, когда твое прошлое может стать твоим настоящим и будущим, ведь, попытавшись убить, твое прошлое спасло тебе жизнь, сделало то, что ты когда-то не смог. Стив смотрит на фотоснимки и рисунки Баки, смотрит и вспоминает Баки, которого встретил не так давно. Он изменился, он совсем не похож на себя, но Стив понимает, почему он остался жив и почему должен продолжать жить: тогда, в 40-х, он лишился всего самого дорогого. А теперь у него есть шанс вернуть потерянное. (И добавить новых портретов в коллекцию, сохраненную Пегги Картер).