Командное преимущество

      Англия говорит, что это все акцент.       — Здесь они половину слов проглатывают, — вздыхает он, лениво указывая на окно за которым сверкают огни Нью-Йорка. — Англия тут экзотика.       Америка хмурится, на мгновение запутываясь, почему Англия говорит о себе в третьем лице. Но потом он понимает, что тот говорит о самой Англии, а не о себе, и фыркает:       — Англия не экзотика. Там дожди идут и полно торфа, мха и вереска. Это полная противоположность экзотики.       Они сидят в просторной квартире Америки на Манхэттене (Англия выразил свое отвращение касательно того, что тот пользуется своими «пособиями» от правительства, чтобы платить за нее, но он же британец, он и комфорт далеки друг от друга, как север и юг), и, может, ранее излишне налегали на привезенный Англией ром, но так они начали говорить о… Женщинах.       — Ну, то есть, у Франции была Жанна, — припоминает Англия, — но сколько ей было, шестнадцать? Да, времена были другие, но… Но, — к этому времени они уже прекратили утруждать себя тем, чтобы разливать алкоголь по стаканам, и передавали друг другу бутылку рома, как горячую картошку, отпивая прямо из горла. — Лиза в постели была куда лучше. Она носила рюши. Знаешь, что? Я скучаю по рюшам.       Америка чуть не уронил передаваемую ему бутылку. Обычно он бы шутканул на тему того, как чертовски стар Англия, раз он тоскует по рюшам, но сейчас есть более важные темы для обсуждения.       — Так, заткнись и давай-ка проясним. Ты спал с Елизаветой Первой?       — Ага, — Англия не должен выглядеть настолько гордым собой.       — Ебать, чувак. В честь нее назвали Вирджинию. Ну, то есть. В честь королевы-девственницы.       — Да хватит тебе. Она уже занималась этим с Фран…       — Чего…       — Дрейком. Франсисом Дрейком.       — Ебать, чувак, — повторяет Америка. — Я уж подумал, что ты о…       — Я чертовски хорошо знаю, на кого ты подумал.       И они продолжают говорить о разном, пока опять не всплывает неисчерпаемая тема акцентов.       — Я — англичанин в Нью-Йорке, — заявляет Англия, пропевая последние слова, потому что грех не вспомнить Стинга в такой ситуации. — Вот приедем ко мне, перехватишь это преимущество на чужом поле. Будешь американцем в Лондоне.       — Чувак. Ты понимаешь, я и есть Америка. Если я не смогу подцепить девчонок в Нью-Йорке, то облажаюсь и во всем остальном мире.       — Или не облажаешься.       — Заткнись.       — Ты можешь «облажаться», только проиграв англичанину.       Америке нравится, куда клонит Англия. Ему очень нравится, куда клонит Англия.       — Значит, устроим соревнование?       — Ну… Да.       — А, вот, значится, как? — тянет Америка. — На дуэль меня вызываете-с, милейший.       Англия фыркает.       — Ой, да ладно тебе. Ты так с век не говорил. Давай, что ли, переоденемся в что-то более парадное? И посмотрим, верна ли все же моя теория.       — Как скажешь, — Америка встает и идет в спальню, и Англия следует за ним; в шкафу Америки полно костюмов Англии, поэтому он вполне может найти что-то для себя — или для него. Единственное отличие состоит в том, что шкаф Англии всегда безупречно организован, а Америка думает, что соответствующая практика вывешивания и использования вешалок сильно переоценена.       Пока они переодеваются, оба пытаются не смотреть друг на друга.       Они проваливаются по всем пунктам.       Потому что, ну правда, Англия немного покраснел от рома, и этот цвет так мило смотрится на его высоких бледных скулах — и он не такой податливый, как когда Америка был ребенком, он теперь накачал мышцы, все еще худой, но подтянутый даже под поколениями шрамов, ран и.       Эм.       Они надевают свои костюмы так легко, как это могут сделать две страны в состоянии весьма легкого подпития. Англия, конечно, в зеленом, лесного цвета, который должны носить старики, но его он заставляет выглядеть достойно; узкий, двубортный и застегнутый лишь на половину пуговиц, от чего он симпатично позвякивает, и, прекрати, Америка, еб твою мать, ты сейчас должен быть лучше него.       На счастье, он не один… отвлекается, поскольку Англия смотрит на Америку похожим взглядом.       Они обуваются (Англия в туфли, Америка в кроссовки), причесываются, смывают с зубов все следы рома и кладут в карманы телефоны.       — Я знаю отличное место, в котором ты проиграешь, — говорит Америка, улыбаясь, как идиот.       — Отлично, пойдем. Надеюсь, там найдется уголок, в котором ты сможешь сесть и поплакать, когда я тебя абсолютно и полностью оскоплю, — Англия неискренне улыбается ему и уходит, засунув руки в карманы.       Себя оскопляй, язвительно думает Америка.       (Он не совсем уверен, что значит «оскоплять», но с учетом того, что это говорит Англия и говорит это в такой ситуации, это не может значит ничего хорошего.) x.       Англия должен признать, сам по себе клуб весьма хорош. Выглядит уютным, со всем этим приглушенным освещением, модными круглыми столиками и большими квадратными сидениями вместо стульев. Все это напоминает ему о Японии.       А еще он переполнен женщинами, что очень кстати.       Как только они входят, Англия принимает самый наилучший вид, что ему на всех насрать, и лениво осматривается, задерживая взгляд на тех, чье внимание он привлек. Коих воодушевляющее число (может, морщины, которые он в последнее время замечает в зеркале, не так уж сильно заметны?).       Видя, что Америка надел этот костюм (плохо; ему всегда приходится по крайней мере трижды возиться с этими пуговицами, симпатичный придурок), Англия было хотел остаться дома, просто чтобы снять его с него. Но серьезно. На кон была поставлена его гордость, ага, и он точно не собирается проигрывать кому-то вроде Америки. Это будет так же плохо, как проиграть Франции.       (К сожалению, он пару раз проигрывал им обоим.)       Перед тем, как они начнут, они идут в бар, заказывают напитки и оглашают правила.       — Первое: подцепить так много девок, как только сможешь.       Англия ухмыляется, слегка поглаживая стекло по краю и глядя на часы. Барная стойка немного низковата, поэтому ему приходится неловко наклоняться, от чего точно будет утром болеть спина.       — Ограничения по времени?       — Никаких.       У Америки широкие и яркие глаза, и, черт возьми, он смотрит так, как будто костьми ляжет, но получит то, что хочет. Проблема с этим взглядом состоит в том, что обычно он действительно все получает (ну, при помощи своей смехотворно огромной армии, но Англия сомневается, что Америка сможет позвать сюда боевую морскую особую группу быстрого развертывания).       — Значит, это может занять и всю ночь, — у Америки сползли очки, и он хочет поднять руку и поправить их, но останавливается.       — Ага, — Америка допивает пиво и щелчком пальцев заказывает себе другое. Потом, одним уверенным движением, он достает из-под воротника свои жетоны.       — Ублюдок, — шипит Англия. — Это не честно, — когда он успел их надеть? Он же не носил их раньше, когда они были — так, ладно. Они оба много чего не носили.       Америка просто одаривает его самой широкой, самой отвратительной дерьмовой усмешкой, из всех, что он когда-либо видел, и заявляет:       — Дамы любят солдат.       А я-то думал он не сможет воспользоваться армией.       Америка отмахивается, чтобы он ушел. Америка отмахивается, чтобы он ушел, как будто он надоедливый ребенок, мешающийся под ногами, и это так злит, что Англия хочет одновременно ударить его и поцеловать.       В большей мере зарядить ему пулю в лоб (хотя это оставит ужасный шрам на его милом лице). x.       Англия тусуется с индианкой. Америка полагает, что от старых привычек сложно избавиться.       Но он слишком зол, чтобы смеяться; Англия уже почти на другом конце помещения, они с женщиной обмениваются недвусмысленными взглядами и застенчиво царапают номера телефонов на салфетках. А вот он, Америка, изо всех сил старается всем нравиться, делает так, чтобы все видели его жетоны (потому что кто устоит перед мужчиной в форме?). Вокруг него уже должен был собраться целый гарем, желательно размахивающий у него перед носом своими телефонными номерами, как сумасшедшие игроки на скачках.       Но его нет.       Индианка целует Англию в щеку, прямо в то милое место рядом с губами, почти в подбородок. Он всегда пропускал его, когда брился, и женщина точно должна была заметить это, потому что они смеются.       Америка не привык видеть, как Англия совершает завоевания подобным образом. x.       Англия думает, что поспешил становиться таким самодовольным.       Переменчивая толпа теперь окружает Америку, требуя новых рассказов о его полетах за границу; ему даже начинает казаться, что он видит, черт бы их побрал, жетоны у него на шее, а он весь из себя высокий, и теплый, и дружелюбный, и привлекательный в этом намеренно небрежном костюме. Конечно же, он всем нравится.       Конечно же.       Даже прекрасная женщина из Индии бросила его, сбежала к Америке (как и многие другие в это время, говоря с привязкой или нет к его стране).       Боже, как он скучает по Индии.       Хотел бы он, чтобы она до сих пор принадлежала ему.       А еще ему хочется, чтобы эта мелкая брюнетка перестала так гладить Америку. Ему все равно это не нравится. Заставляет его чувствовать себя собакой. x.       Америка в каком-то роде хочет, чтобы эта киса перестала пытаться достать рукой до внутренней стороны его бедра, потому что, хоть это и приятно, но она нависает так, что полностью загораживает ему Англию и странную маленькую толпу, которую он собрал. Он откидывается на спинку одного из диванов, просто чтобы расслабиться и отдохнуть, потому что он пьян и его окружают женщины, которые смеются над его любой тупой пьяной фразой.       Тупой. Тупо — это же такое смешное слово. Забавное такое. Тупотупотупотупо.       Лицо Англии ужасно близко к той блондинке. Немного злясь, он решает занять ее место.       Америка пьян, но его ревность идет не от алкоголя. Он позволяет девчонке еще немного погладить ему ногу, потому что он — Соединенные Штаты, у него же есть все и не к чему ревновать. x.       В голове Англии летает много вопросов, на которые нужны ответы. Первый: как он умудрился так надраться? Второй: почему в баре так пусто — они же только пришли, да? Третий: почему на нем повисла какая-то девица, а ее близняшка сидит рядом с Америкой? Все четверо сидят на диване. Девушки нежно трут и гладят им груди, пьяно хихикают и шепчут всякое на уши.       Англия и Америка смотрят друг на друга.       Я не ревную, молча лгут оба.       Теперь это новое испытание. Посмотреть, кто протянет дольше, прежде чем подскочит в припадке безумного гнева, сбросит навязчивых близняшек (чьи имена они оба успели забыть, если вообще знали их) и потащит другого домой к Америке для яростного траха.       Это соревнование — единственное, которое Англия счастлив проиграть. x.       Близняшки, честно говоря, сильно расстраиваются.       — Божечки мои, — вздыхает Кара, стукая щикоколотками. Они с Сарой сидят в баре, глядя на то, как мужики, которых они ну вот уже почти подцепили, вовсю обжимаются на диване. — Может, хоть бы уединились для приличия?       Весьма классический и всегда одинокий бармен может лишь согласиться. Сара вздыхает и щелкает пузырь жевательной резинки.       — Ну серьезно. Разве не они час назад подкатывали ко всем, у кого две дырки между ног? Хоспаде.       На Кару снисходит шокирующее откровение, и она громко выдыхает. Бармен и Сара спрашивают:       — Что?       — А если мы сделали их геями?       Сара взвизгивает:       — Как такое вообще может быть?       — Сара, мы вынудили их запасть друг на друга.       — Божечки-кошечки!       Весьма классический и одинокий бармен выпроваживает обоих мужчин, когда Очки начинает рвать на Бровях рубашку. Бармен не знает, откуда взялась такая сила, но ему не нравится, что ее используют подобным образом и в его баре. И потом ему придется подмести оторвавшиеся пуговицы. x.       Они идут, шатаясь, смеясь и отказываясь отпустить друг друга хоть на секунду, потому что иначе это будет так жестоко и необычно, что они попадут под гаагский суд (чему Голландия будет сильно недоволен).       Они неуклюже падают на заднее сиденье такси, где продолжают еще более неуклюже целоваться, пока водитель-иранец изо всех сил старается смотреть исключительно на дорогу.       Это Нью-Йорк, Фардин, уговаривает себя несчастный таксист. Тут все считаются нормальными. Даже мужчины, усиленно пытающиеся переспать на заднем сиденье в моем такси.       Приехав, они забывают заплатить, но Фардину плевать. После всех непристойных звуков, которые они принялись издавать к концу поездки, он просто рад, что избавился от них. x.       Войдя в квартиру, Америку весьма счастливо трахают у стены.       Мой, мой, мой. x.       Войдя в квартиру, Англия весьма счастливо трахает Америку у стены.       Мой, мой, мой. x.       — Те девчонки даже не были красивы, — соглашаются они позже.       Те девчонки, конечно же, были очень красивы. Но что это значит, когда Англия зарывается пальцами в мои волосы, и Америка без очков выглядит таким юным?       Они спят, как убитые, и просыпаются с ощущением ужасного похмелья; также они обещают друг другу никогда не упоминать об этом на протяжении всей их бессмертной жизни.       (Особенно Франции.)