Дневник мертвой куколки

Цирк. Самый обычный. Загнанные голодные звери, не более сытые циркачи, обветшалые повозки актеров. Гвоздем программы всегда является задорная любимица публики — клоунесса Софи. Худую, изможденную фигуру скрывают яркое платьице и панталоны, синяки под глазами маскирует толстый слой грима. Она должна выглядеть счастливой, хоть не ела нормальной пищи уже больше недели. Она должна веселиться, хоть не спала уже больше трех суток. Она должна улыбаться, хоть у нее нет ни дома, ни семьи. Она должна. Софи любит детей. Раньше посещение работы было настоящим праздником. Но вскоре ей открылось истинное лицо цирка. Девушку приняли в свой коллектив циркачи, рассказав всю его подноготную. Узнав о цирке вблизи Софи захотела уйти. Ее детская сказка разрушилась: место, казавшееся самым счастливым в мире, обратилось притоном бедности и лицемерия. Но куда деваться клоунессе без родственников, единственным приютом для которой является койка в старом фургоне. К друзьям? Но все друзья— такие же перекоти-поле. Цирк стал для нее семьей, в которой она и росла. "Ну хотя бы дети меня любят"— часто утешала себя Софи. Утешала. До того момента, как осознала, что дети, ровно как и взрослые, воспринимают ее лишь в роли жалкого объекта для смеха. Они смеялись не с ней, а над ней. Она бы и сама посмеялась, не будь так грустно. Вот и снова аплодисменты зовут на арену. Девушка надевает на лицо как можно более искреннюю улыбку и выходит. Гримаса за гримасой, переворот, колесо, смех. Но Софи все еще любит детей. Больше всего улыбок посылает задним рядам, там сидят дети, которых родители не могут обеспечить, для которых это единственный, и, скорее всего, последний поход в цирк. Музыка отгремела, можно идти в свой фургон. Холодная вода касается лица, смывая грим— маску веселости. В осколок зеркала девушка видит свои глаза. Единственное, что выделяется на фоне ее худого лица. Яркие, они все еще сохранили огонек той детской наивности, которая бывает лишь у чистых душой. Поздняя осень, температура в фургоне не на много отличается от уличной. Протертое одеяло не спасает от холода. Заснешь— проснешься с воспалением лёгких, если проснешься вообще. Циркачи собрались вокруг костра, поддерживая спасительное тепло, исходящее от огня, подкрепляясь дешевым алкоголем.Только не заснуть, что сложно после тяжелого дня. От сна отвлекались как могли— шутками, разговорами, играми. — Эй, Софи, дай я на тебе потренируюсь, а то так и сноровку растерять могу— прокуренным, хриплым голосом соседка по фургону Кас озвучила свою просьбу. —Давай, может и не уснем. — Таак, всю эту разводную фигню ты и так знаешь, а это настоящее гадание, доставай карту. —Хм, странная.Что ты мне про нее наплетешь?— Софи было действительно интересно, ведь ее подруга не даром занимала роль гадалки в цирке. Она великолепно врала, придумывая каждый раз все новое и новое толкование картам. —Обижаешь, только правду, дорогая! — Цыганка, как всегда, поставила ударение на второй слог,— скоро твоя жизнь измениться, твоя черная сторона найдет тебя, обретя физическую оболочку. Кто-то темный украдет твое сердце, запустив в него когти... —Повторяешься,— устало зевнула клоунесса. — И когда я так уже говорила? — На прошлой неделе, пора придумывать новое. — Врёшь, не было,— Кас в шутку толкнула Софи. Спор продолжался еще пару минут, а потом затих, сменяемый звуком жадно поглощаемого алкоголя и сигаретных затяжек. Голову неприятно крутило, "дурные привычки на пустой желудок становятся еще дурнее," — кажется именно так любила говорить Куколка Лин. Девушка работала ассистенткой и получала еще меньше денег, чем клоунесса. За свое миниатюрное тело Лин получила работу, а за одно и прозвище "Куколка". Это было еще летом, Софи сидела на берегу реки, возле которой проходили выступления. Куколка подошла ближе и, не говоря ни слова, села на песок, рядом с клоунессой. Та была удивлена, ведь девушкам раньше не доводилось общаться. Ассистентка, все так же молча, расплакалась, утыкаясь влажным от слёз лицом в пестрый клоунский костюм. За всю их непродолжительную дружбу Софи так и не узнала причину слез, мало ли от чего может плакать человек. Но с тех пор образовалось неразрушимое трио — Кас, Софи и Лин. Девушки всегда ходили вместе. Когда выдавались свободные от выступлений деньки, они бегали в город, собирая на площади толпу, Кас и Софи отвлекали публику, пока ловкие руки Лин обчищали карманы горожан. После каждой такой вылазки циркачки чувствовали себя богачами. Жаль только, что выступления были почти каждый день, поэтому украденные деньги приходилось растягивать на месяца. А еще Лин увлекалась наркотиками. Кас и клоунесса нередко помогали ей прятать дозу. В широкой юбке цыганки был кармашек, который они так и называли "сумочка Лин". К концу лета Куколка пропала. Подруги искали ее везде, отчаянно пытаясь скрыть страх и волнение. "Ну не померла же она," — взлохмачивая волосы повторяла Кассандра. Тридцатого августа ассистентку нашли лежащую за мусорными баками. Софи навсегда запомнила мертвые глаза с усевшейся на зрачке мухой. Вечером того злосчастного дня Кас и Софи, как обычно распили флягу небезопасного напитка, только в тот день подруги не чокались, молчанием провожая общую знакомую в дальний путь. В тот день, не смотря на дождь, потушивший костёр, они просидели до рассвета. Холодные капли отбивали чечетку по старой, опустевший еще до полуночи фляге. Влага стекала по лицам, скапливаясь на подбородке. Молчание. А в головах только одна мысль, словно мотылек, который стучится в банке: "Лето закончилось. Все закончилось". С восходом солнца девушки ушли в фургон готовиться к выступлениям. Третяя койка пустовала, она была расстелена, будто Куколка и не уходила, будто Куколка и не умирала. Кас и Софи какое-то время молча смотрели на пожитки асистентки. — Нужно перебрать, — хриплым голосом цыганка озвучила общую мысль. Клоунесса молча кивнула, откинув простынь. Под полкой лежал старый потертый чемоданчик цвета детской неожиданности. Внутри, помимо одежды, лежала маленькая тетрадь со слегка порванной обложкой. В нижнем углу стояла подпись "Личный дневник Элианоры Макклайд" — Думаю, если б она хотела, то давно бы рассказала нам о тетради. — Да, читать его было бы нечестным по отношению к Лин. Возвращаясь к нашему времени, хочу заметить, что третяя койка так и осталась свободной. Никто новый в цирк не приходил. Одежду подруги поделили между собой спустя сорок дней, а тетрадь так и осталась лежать под полкой.