Стоп-кадр

Шастун раздражал, выводил из себя, бесил. До зубовного скрежета и до белого каления. И, что самое мерзотное, Арсений и сам до конца не понимал почему. Нет, психовать на Шастуна причины были, и немало, но — Арсений осознавал — не было объективно ни одной, способной заставить терять остатки самообладания. А Арсений терял. Антона он невзлюбил с первого взгляда, с первого глотка воздуха в непосредственной близости от него. Арсений мог работать с любыми спортсменами и пасовать сейчас не собирался тоже, но смотреть в наглые зеленые глазищи зачастую было почти больно. Только лишь за этот строптивый взгляд Антона порой хотелось силой стащить с седла и отходить хлыстом, лишь бы увидеть в его лице признание за Арсением права сильного. Арсений не чувствовал за собой этого права. Несмотря ни на что, не чувствовал. И нет, Антон не вел себя как строптивый жеребенок — он не брыкался, не огрызался и не закатывал истерик. Казалось бы, живи и радуйся. В ответ на все просьбы, указания и матерные окрики Арсений получал неизменные «да, Арсений Сергеевич», «конечно, Арсений Сергеевич», «я учту, Арсений Сергеевич», а Арсения корежило от звучания собственного имени в его устах. И от жуткого диссонанса мнимой покорности и полыхающего ненавистью взгляда. Шастуна хотелось вывести из себя даже сильнее, чем пропихнуть в сборную. Хотелось заставить кричать и ругаться, а может, чем черт не шутит, даже вынудить броситься на Арсения с кулаками. А дальше — хоть трава не расти. Арсений не узнавал себя. Его внутренний интеллигент, дружелюбно настроенный тренер и всеобщий любимец в обществе Шастуна растворялся в тумане, а на свет выходил саркастичный хам. О долбаном Шастуне Арсений думал постоянно. Это нормально, утешал он себя, он должен искать в стиле Антона слабые места, чтобы из парня-раздолбая вышел наконец толк. Вот и сейчас, сидя на диване и в четвертый раз пересматривая шастуновские старты, Арсений не мог оторвать взгляд от экрана. Смотрел пристально и цепко, но в упор не видел того, на что должен был бы обращать внимание любой уважающий себя тренер. Разглядывал сосредоточенное лицо, пару прядей коротких волос, выбившихся из-под шлема, торс, затянутый в темную ткань форменного редингота, и броские браслеты, едва видневшиеся из-под края рукавов. Браслеты, сука, гребаные браслеты! Арсений еще пару секунд тупо пропялился в экран с поставленной на паузу записью и в сердцах швырнул пульт об стену. Даже на стартах этот ублюдыш умудряется выпендриваться! Как только у него это выходит? Ах, ну да, конечно, поди поулыбался судьям своей фирменной улыбочкой а-ля «солнечный мальчик» и вот вам, пожалуйста — те, наверное, уже были готовы простить ему его цацки, выпустить на маршрут даже в бикини и вообще согласились бы есть у Шастуна с руки. Был бы он сейчас здесь, то выхватил бы по первое число. Господи, как же зверски хочется, чтобы он был здесь… Арсений рвано выдохнул. Хочется резко заломить парню руки за спину и, прижав его к стене, спуститься ниже и зубами стянуть эти чертовы браслеты, попутно больно прихватывая кожу на запястьях. Нравятся тебе украшения? Вот и ходи в узорах из следов от зубов вместо своих побрякушек, сука! А Шастун будет сжимать челюсти и молчать. Упорно молчать, делая вид, что все еще не проиграл. Так же, как и на тренировке, не станет дергаться и рваться, но будет лишь сверкать злыми глазами с посылом «делай, что хочешь, но меня настоящего ты не увидишь». О нет, Антон проиграет, рано или поздно проиграет, Арсений уверен. И он сделает все, чтобы выцарапать Шастуна из его скорлупы. Антон будет молчать, даже когда Арсений развернет его к себе и стукнет коленями о пол. Будет смотреть с вызовом, даже когда Арсений схватит его за волосы, оттягивая голову назад, а потом прижмет лицом к своему паху. Арсений обреченно прикрыл глаза. На него восторженными глазами смотрит полклуба, а его до дрожи в коленях тянет дрочить на ненавистного Шастуна. Тянет. Безумно. Арсений бросил еще один взгляд на застывшее на экране изображение и, отпуская себя, прикоснулся к собственному члену через плотную джинсу. Губы у Шастуна вечно сухие, обветренные, и Арсений готов спорить, что почувствует на своем члене каждую крошечную корочку, когда заставит его открыть рот и толкнется внутрь. Вряд ли Антон силен в минетах, но Арсению не нужно многое: лишь влажный жар рта и подрагивание языка на чувствительной коже. Арсению не нужно многое, он не станет требовать хоть какой-либо инициативы, когда начнет вбиваться в податливый рот, сжимая в горсти русые волосы. Арсению не нужно многое: всего лишь строптивый Шастун прямо сейчас и прямо здесь, в его комнате, с покрасневшими не то от стыда, не то от возбуждения щеками. Арсений покорился неизбежному, расстегнул ширинку и провел ладонью по напрягшемуся члену, почти болезненно задевая большим пальцем головку. Для Антона все не закончится так быстро, вовсе нет. За пару секунд до разрядки Арсений оттолкнет его, и парень жадно хватанет ртом воздух. Привычной бравады в его глазах уже не будет — хочется в это верить — и Арсений сам сменит гнев на милость и опустится на колени напротив Антона, глядя глаза в глаза, и наконец поцелует. И Антон ответит. Ответит тихим стоном, впуская его язык, и даже позволив себе протянуть руки и обхватить ими плечи Арсения. Он несколько раз провел рукой по напряженной плоти, вновь вглядываясь в сосредоточенное лицо на экране. Стянуть с Антона одежду покажется почти избавлением от адовых мучений. И Арсений голодно набросится на тонкую бледную кожу, покрывая плечи, грудь и живот поцелуями и укусами, жадно втягивая в рот и оставляя следы. А Шастуна затрясет от предвкушения, когда Арсений поднимется и потянет его в сторону кровати. Его глаза по-прежнему будут гореть, но теперь совсем уже не ненавистью, нет. Антон так ничего и не скажет, и даже стоны и вскрики будет душить собственной рукой, будто именно они — белый флаг и признание собственной капитуляции. Будет подрагивать под прикосновениями и, задыхаясь, вгрызаться в ребро ладони, когда Арсений, сдерживая себя из последних сил, начнет осторожно его готовить. Арсений ласкал себя быстрыми, чуть грубоватыми движениями, надеясь лишь на то, что наваждение скоро отпустит. Когда он медленно войдет в Антона, и тот в очередной раз тихо всхлипнет в собственную ладонь, Арсений схватит его за запястья и распнет его руки на постели. И Антон сорвется. Проиграет. Сдастся. Простонет умоляюще его имя и начнет просить. Выгнется на постели, чтобы чувствовать все и полностью. А Арсений даст ему все. И еще немного. Он станет вколачиваться в распластанное под ним тело, пока Антон будет впиваться длинными пальцами в его плечи и протяжно стонать, подаваясь навстречу. Антон наверняка очень шумный в постели, и, будто в беспамятстве, начнет повторять его имя пополам со сдавленными просьбами и криками. Антон забудется и станет именно таким, каким Арсений хочет его видеть. Арсений тихо простонал засевшее в голове ненавистное имя и кончил в собственный кулак. Пролежав на диване в тупой прострации пару минут, он снова взглянул на экран. Ни черта. Не отпустило. Безрезультатно поискав улетевший вникуда пульт, Арсений зло выдернул шнур из розетки и схватил телефон. На часах было около часа ночи. Гудок. Второй. Третий. — Ммм..? — сонно отозвался знакомый голос. — Шастун, кретин, за каким хреном ты таскаешь свои ублюдские браслеты? — заорал он в трубку. — Ты не понимаешь, что эти твои побрякушки могут за повод зацепиться? Чтобы я этой дряни на твоих руках больше не видел, ясно тебе? — Угу, — сонно пробормотал Антон. — Я все понял, Арсений Сергеевич. Арсений прервал связь и запустил пальцы в волосы. Он был готов спорить на собственную душу, что Шастун опять явится на тренировку, увешанный своими цацками. И уж точно, ничего он так и не понял. Не отпустило.