Огромный обоз

      Его мучила страшная тоска, та самая опасная вещь, вызывающая абулию и крайне тревожные мысли о жизни и будущем. Будто не знать ему никогда истинного счастья и вечно пропадать в воображении своем, потерявшем как-то все прекрасы, все свои безграничные силы, но все еще способном, как казалось, быть грубой пародией на мечты. Главным образом Ендже задумывался о том, что он такое и что умеет. И вдруг казался он себе тогда таким жалким, так страшно делалось, что челюсть сводило, в носу щекотало и закладывало, приходило страшное осознание, но привычка отравляла все старания и попытки излить свои страхи, а потому Ендже сам воображал себе еще большие мучения и ужасы, пытаясь вызвать в себе глубокие чувства, притупленные необратимо. Он вскакивал на ноги, хватался за грудь, за голову, движения его были преисполнены артистизма. Он выкрикивал порой гласные, как бы в состоянии чувственном и болезненном, и неугомонная старая служанка часто стучалась к нему справиться о самочувствии его. Ничего не помогало: всякое средство не находило применения и пользы, и утомленный Чхве ложился на простыни, обнимал себя, иногда покачиваясь, и корчился от всего невыразимого и погибающего в нем. Он вспоминал все прекрасное в себе: свои музыкальные таланты, наблюдательность, интуицию, молодость, все прочее; тут же перед ним воссоздавалась сцена, как эти его радости мрут, вянут, будто лишенные солнца, воздуха, будто сдавленные стенами непробиваемыми. И все сводилось к мысли, сути которой Ендже уже не помнил, терял, но мысль эта действительно страшна: "Мне нет места в мире. Я гибну. Я все забыл. Я потерял жизнь. Я потерял будущее. Я потерял себя". Но не были бы его потери такими страшными, если бы не существовало в мире и человеке таких вещей, как надежда, счастье, быть может, некоторые чудеса. Чхве смотрел на людей за окном, и все они казались ему гигантами их жизней, успешными, личностями. У них всех обязательно был некоторый стержень: они знали, чего хотели. Чего хотел Ендже, ему самому было неизвестно. И незнание это было самым страшным. Он слеп, он детеныш, которого вот-вот сбросят вниз к людям. А люди - юноша был уверен - они съедят его, он зачахнет и пропадет в безвестии. И не было никакого Чхве Ендже.       Но даже если и так, молодой человек старался обманывать себя, что все-таки жизнь его будет прекрасна, пусть не скоро, но будет. И иногда у него случались большие прорывы в самообмане: он мог весь день, изнутри содрогаясь от ожиданий будущего, улыбаться своему отцу, который в силу своего возраста уже не мог этого видеть. Однако стены собственных покоев будто твердили извечно о том, какая страшная темнота поглотила молодого Чхве.       Ендже вздохнул тяжко и рвано, перевернулся на живот и потянул носом запах белых простынь. Он закрыл глаза в желании забыться и представил себе образ своего идеала, фигуру совсем не устойчивую, без лица, без конкретных черт тела, но с точным, отшлифованным нескончаемыми фантазиями характером и именем Им Джебом. Образ этот прижал юношу к себе, и дыхание его защекотало затылок Ендже. Все не раскрывая глаз, Чхве снова лег на спину, не совсем удобно расположившись головой на подушках. Теплую правую руку свою он, всеми силами воображая ее рукой своего идеала, мягко опустил на промежность, так, чтобы в точности вообразить: образ, над ним нависший, вовсе не настойчив и уважает его. Он начал тихонько, точно неуверенно, поглаживать внутренние стороны бедер своих, более нежные места сжимая покрепче. Рука его - Чхве или Има - будто из воспитания не допускала большего. Наконец Ендже, вдоволь натешившись фантазиями об уважении, поместил ладонь на пах, где она замерла. Чхве хотелось также хоть видом своим развлечь идеальный образ: он закусил губу, тут же выпустил ее, шумно выдохнув, и даже дерзнул приоткрыть глаза, чтобы Джебом мог видеть, как мутны они , как пьянит Ендже его неторопливость. Чхве знал: у образа сперло дыхание и затрепетала душа, в уши ударила кровь от действий юноши, действий совершенно мелочных, в обыкновенной обстановке незаметных. Он начал поглаживать пах, от раза к разу надавливая ладонью, чтобы по ногам пробежала тягучая слабость. Пальцы начали сквозь брюки давить на головку. Идеал довольно и тихо ухмыльнулся -ухмылка его должна была значить настоящее довольство состоянием юноши под ним и всем Ендже в общем. Он отстегнул пуговицу брюк и скользнул ладонью под белье, шепнув хрипло на ухо: "Чувствуй". Чхве стиснул зубы, шелестяще и тяжело выдыхая через нос.       Указательный палец фалангой огладил головку и вся ладонь спустилась к основанию члена, крепко сжимая, как любил Ендже. Он вдруг вспомнил о прислуге и своем отце, которые могут постучать в дверь в любой момент. Ему стало стыдно, но трепет его от стыда этого так раззадорил его, так ему это пришлось по вкусу, что он позволил себе тихий стон, как бы в подарок идеальному образу. Джебом шумно вдохнул, наслаждаясь голосом Чхве, подняв одурманенные глаза свои и внимательным взглядом всматриваясь во все черты юноши, так горячо им любимые, и, резко двигая крепко сжатой рукой к головке, но лениво возвращая ее, ослабленную, вниз, ритмичными действиями своими начал требовать от молодого человека больше нескромных вздохов. Он навис над Ендже коршуном, заслонив спиной свет догорающей свечи, и трясущейся рукой потянулся к его белой шее. Температура резко возросла в спальне, в голову Чхве ударила горячая кровь и по венам его пробежал холодный страх жертвы, страх быть удушенным и проглоченным, истинный стах добычи. Он широко улыбнулся, жадно впитывая удовольствие от этой боязни, что быстро довела его до забытья. Тело его задрожало и по ногам пробежала судорога. Образ, сразу оценив его состояние, принялся плавно имитировать глубокие толчки, вталкивая Чхве в перины и скомканное одеяло у изголовья. Идеал улыбался: в нем пробуждалось доброе чувство власти и насыщения от вида испарины на висках Ендже, от распространяющегося запаха мускуса и от будоражащей живой вибрации всего тела под ним. Он ускорил темп движения руки, равномерно его повышая; мышцы предплечья его начали гудеть, подогревая желание видеть, и слышать, и чувствовать, как томится на пике блаженства юноша. Ендже, всяко сдерживая себя, сдвинул и плотно сжал ноги от немощи. Он глотал обжигающий воздух, он задыхался, все нутро его ныло и даже болело, будто снаружи входили в него иголки, отертые ранее ядом. В висках его стучал бешеный пульс, молодой дворянин силился потянуть время, дабы так рано не прощаться со своей фантазией. Но вдруг Чхве оказался заперт в своем бьющемся в дрожи теле: оно ему было уже неподвластно. Ладонь с шеи скользнула к мокрым губам, зубы слабо вцепились в кожу ее, и Ендже с силой выдохнул, капая белесой теплой жидкостью на рубашку.       Он отвернул лицо к стене, выждал немного и только потом открыл глаза. Ему было страшно: подними он голову и посмотри перед собой - идеальный образ исчезнет и снова его окружит прежняя жизнь. Но мальчишка не мог долго лежать: все же он поднялся и раскрыл глаза, потому что не знал, как поступить иначе, - и Джебом испарился в одно мгновение. Ендже глянул на перепачканные пальцы свои. И уже здесь, как это обычно с ним и происходило, рассматривая перепачканную руку, он осознавал убогость и простоту свою, снова окутывало его холодное одиночество, вспоминались все страхи и все неуверенности, подавляли мысли о будущем, и снова у него сводило челюсти, пощипывало и закладывало нос, а в груди разгорался болезненный трепет. Боже, боже...